Читать книгу "Последний русский. Роман"

– Что?!

– Ладно, ладно, не будем, – добродушно рассмеялся он. – Я пошутил. Все это чепуха. Да я уж и так, пока тебя не было, смотрел-смотрел…

Пока я приходил в себя, он быстро поднялся с кресла, бесшумно вылез из «мансарды» и исчез. Я же, стащив наконец с себя все еще мокрую женскую одежду и забравшись к себе на второй ярус, упал лицом в подушку и замер, словно окаменев. Ни одной мысли. Ни звездочки, ни лучика.

* * *

Я еще не знал, что, пока случилось невероятное, ужасное происшествие.

Покончил с собой Эдик, наш малыш-великан.

Если бы подобный номер выкинул Павлуша, я бы еще мог понять. Впрочем, и в сдвинутом воображении моего друга не родилось бы того, что учудил от отчаяния малыш-великан. Любое самоубийство есть что-то неправдоподобное. Но тут вышло что-то и вовсе дикое.

Малыш действительно выкрал у отца пистолет, и потихоньку от Луизы унес параплан, который та приобрела, потакая фантазиям того же Павлуши. Последний, как известно, собирался совершить перелет через Москва-реку.

Около полуночи, то есть как раз в тот момент, когда я сидел запертым «облавщиками» в маленькой душной комнатке, Эдик забрался повыше, аж на крышу «мавзолея». С пистолетом за пазухой. Там собрал параплан. Для чего-то еще напялил на себя треснувшую по всем швам мамашину юбку. С ног до головы окатил себя бензином. Причем нарочно не пристегнул к поясу поддерживающие лямки, а к несущей перекладине-кронштейну привязал веревку с петлей, которую накинул себе на шею.

И, в таком виде, ухватившись за перекладину и поймав порыв ветра, сиганул с крыши.

Все это было беспредельно глупо и нелепо, но, как ни странно, именно такие безумные замыслы часто оказываются успешными.

Несмотря на то, что он был слоноподобен и неповоротлив, и, конечно, ни с каким парапланом в жизни не прыгал, ему удалось расправить купол и начать планирование над Москва-рекой. Его сразу подхватило воздушным потоком и подняло на огромную высоту. При этом ломающимся, еще полудетским голосом, видимо, пытаясь заглушить страх и в подражание своему кумиру, сначала геройски вопил: «На все положу!..», а затем по-детски сбивчиво и торопливо, Бог знает к кому обращаясь, стал выкрикивать пару матерных слов, единственные, которые знал. Было очень ветрено. Он летел над Москва-рекой, в обильном электрическом свете, бьющем в мутное ночное небо от многих фонарей, прожекторов, подсвечивавших высотные здания.

Дальше больше. Выхватив из кармана отцовский пистолет, он принялся палить куда ни попадя – просто в ночное пространство, наполненное грозовым электричеством. Пространство, словно отзываясь на выстрелы, ворчало глухими раскатами надвигающейся грозы. После этого вдруг полыхнуло пламя. Должно быть, какая-то искра попала на пропитанную горючим одежду и волосы. Особенно страшно вспыхнули волосы, обильно смоченные бензином.

Уронив пистолет в Москва-реку, Эдик еще некоторое висел на руках, ухватившись за перекладину. Но сил, естественно, хватило ненадолго. Руки сорвались, и, дергаясь, охваченный огнем, бедняга повис всей своей массой в петле, словно повешенный на фантастической воздушной виселице. Параплан, частично воспламенившись, потерял стабильность, начал вращаться, а затем, запутавшись, сложился. Эдик стал падать вниз. Казалось, он упадет прямо в Москва-реку. Но он упал на мост. На него на полном ходу налетел тяжелый рефрижератор, и полыхающее, изувеченное тело швырнуло через парапет в реку. Оно плюхнулось в воду и тут же пошло ко дну, потащив за собой тлеющие обрывки злосчастного параплана. Бессмысленная и жуткая смерть…

В первый момент мне пришло в голову: «Доигрались, дураки!»

Я с возмущением припомнил об идиотских «расследованиях» Евгения. Не говоря уж про насмешки всей компании и самой Луизы, в которую мальчик был, очевидно, влюблен. Он уже не понимал чей он сын, кто его настоящие родители, нужен ли он кому-нибудь на этом свете. Я также припомнил о вечном «черном» юморе Павлуши, о рассуждениях о бессмысленности существования, о способах самоубийства. Мрачное бахвальство, идиотская удаль. Несомненно, дурацкие подколки спровоцировали мальчишку. Ничего удивительного, что в конце концов произошел этот трагический срыв.

Роль Павлуши в этой истории меня особенно угнетала. Похоже, он действительно потерял всякий человеческий облик. Точнее, ему просто стало на все и на всех наплевать. Мало того, что «облавщики» чуть душу из меня не вытрясли. Мне не давала покоя мысль, а что если действительно Павлуша хотел заманить меня в ловушку, нарочно подстроил так, чтобы меня схватили вместо него… А тут еще Эдик!

А Наталья!.. Выходило что-то несусветное. Какой-то клубок кошмаров! Может быть в его лице, она действительно должна была обрести когда-то подмененного настоящего сыночка Сереженьку. Выходит, не успев обрести сына, снова его потеряла?

Наши домашние почти открыто сплетничали об этом. Я решил, что откладывать нельзя, и осторожно заговорить об этом с самой Натальей. Но она отреагировала как-то странно. Словно на нее напала какая-то бесчувственность. По крайней мере, внешняя. Да, конечно, это только внешняя!.. А может, в отличие от меня, с моей горячностью, Наталья просто реагировала с нормальной взрослой выдержкой и здравомыслием, напрочь отметая подобную чепуху. Не верила бредовой «версии» Евгения. Вообще, была выше всех этих бабьих сплетен, о том, что якобы Эдик ее подмененный сынок. (Несмотря на то, что Евгений обещал представить какие-то «документальные подтверждения»). Но, с другой стороны, при всей бредовости версии, кто знает, все равно была по-человечески огорчена, потрясена всем произошедшим, – только не подавала виду.

Каково же было мое изумление, когда через некоторое время Наталья со всей серьезностью шепнула, что эти запутанные тайны можно было бы распутать, конечно, если бы только я, наконец, обнаружил тот самый «вход», о котором рассказывал. Она абсолютно в это верила, надеялась на меня…

Уже на следующий день поднялся сумасшедший переполох. Нагрянула милиция, следователи, какие-то «дознаватели». Удивительно, что с этими реальными (а не доморощенными) следователями повсюду таскался и нудил и наш собственный «аналитик» Евгений. Еще большим сюрпризом явилось то, что дознаватели и прочая публика почему-то решили, что самое подходящее место для совещаний и допросов, пока на месте идет разбирательство обстоятельств произошедшего, именно наша квартира, в которой и без них колготилась масса родственников и знакомых. Вероятно, сыграла роль словоохотливость старухи Цили, а также неожиданное гостеприимство Киры, которая и предложила расположиться у нас. Не квартира, а проходной двор. Это вавилонское столпотворение продолжалось несколько дней. Меня, впрочем, особенно не трогали, поскольку Кира отрекомендовала меня серьезным юношей, который готовился к поступлению в университет и проводит время в занятиях, а не в оргиях. Все это время я уныло слонялся вокруг дома или сидел за компьютером в «мансарде».

Делиться с дознавателями моими соображениями о косвенной причастности к самоубийству Эдика Павлуши и Евгения, я, естественно, ни с кем не собирался.

Между тем родители Эдика (или псевдо-родители) звонили по всем инстанциям, ходили по всему дому и окрестностям, плакали, возмущались, жаловались, что их сын погиб из-за дурной компании на 12-м, где, по их мнению, обосновался притон разврата и наркоманов («Надо немедленно разогнать притон!»). Генерал от горя вроде как помешался, сочинял всякую чушь. Якобы их Эдика не только «оторвали от живой здоровой жизни», но, может, и всю нашу компанию «облучили компьютерами», «превратили в дебилов», «зомбировали». Заходили ли следователи или милиционеры на 12-й к Луизе, я понятия не имел. Но когда я решил подняться туда, то обнаруживал, что дверь, которая прежде никогда не запиралась, теперь заперта наглухо и никто не отзывается. Кроме меня, перед дверью оказались родители Эдика с участковым, от которого они требовали вмешательства и ареста всей компании, а главное, этой зачинщицы-вампирши, проклятой девки-ведьмы Луизы. Участковый, которого генеральские лампасы, хотя и повыцветшие, смущали, для виду поколотил рыжим кулаком в дверь, но никакого эффекта не добился. Так они ходили по квартирам и собирали «информацию». Потом прикатила «скорая» и увезла с инфарктом сначала родителя-генерала, потом и родительницу-генеральшу. Дверь их квартиры опечатали, заклеив полоской бумаги с каким-то лиловым штампом. Не знаю почему, но теперь мне стало казаться, что от их квартиры повеяло тем странным духом, который всегда исходил «заброшенной» квартиры, соседней с квартирой Никиты, которая, после того как меня туда затащили «облавщики», стала казаться мне еще более загадочной, словно я побывал там не наяву, а во сне.

После нескольких дней переполоха, вся суета как-то очень резко прекратилась. Первый шок, вызванный самоубийством Эдика, прошел. Милиция и следователи-дознаватели исчезли. Генеральская квартира стояла опечатанной. 12-й этаж «разогнали»… Но у нас в квартире народу ничуть не убавилось. Совершенно неожиданно вся наша прежняя компания переместилась к нам. Ребят, понятно, тянуло по старой памяти на 12-й, и они двигались в этом направлении, но поскольку дверь Луизы была заперта, – нисколько не смущаясь, наведывались ко мне. Просто нужно было где-то собираться. Конечно, прежнего веселья и разгулов не было, но разговоры затевались и темы обсуждались. И в этом, конечно, еще не было ничего особенно странного. Тем более что, не только ребята, но и все мои домашние до глубины были потрясены, взбудоражены происшедшим, жадно обсуждали подробности, обменивались новостями.

А немного погодя присоединилась и сама Луиза. Как ни в чем не бывало. Как будто ко всему произошедшему не имела никакого отношения.

– Ты что, уезжала? – спросил я ее. – К тебе никто не мог пробиться…

– Я все время была дома, – нагло соврала Луиза.

У меня не было никакого желания ее уличать.

– Но нет худа без добра, – продолжала она, – я решила, что давно пора кончать с нашими бестолковыми посиделками. Надоел этот вечный табор. Пора заняться серьезными проектами. Да и к семейной жизни нужно готовиться. Теперь хочу все устроить по-другому, чтобы тишина и уют… Но ты, Сереженька, конечно, заходи. В любое время!

Она и тут врала. То есть через некоторое время я узнал от Евгения, что у нее продолжают происходить какие-то сходки. Только на этот раз под большим секретом. Причем среди приглашенных почему-то были исключительно девушки. Пронырливый Евгений туда не пролез. Более того, в компании, как какие-нибудь заговорщицы, никто из них и виду не показывал, что ходит к ней. Они собирались в «мавзолее», куда теперь можно было, якобы, попасть лишь каким-то новым, особым путем.

– Каким еще особым путем? – удивился я.

Но Евгений заявил, что пока этого не знает, но обязательно расследует.

– Ну и пусть себе собираются, – махнул рукой я.

Глядя на него, я морщился от трудно скрываемого раздражения. Я все время ловил на мысли, что, как сказал мне Владимир Николаевич, он снова что-то «раскапывает». Какое-то необыкновенное преступление. Причем сокрытое опять-таки в нашей среде, хотя и чрезвычайно замаскированное. Я ума не мог приложить, что он там мог «раскопать», но от одного вида этого потного верзилы, неутомимого, пронырливого, как крыса, меня бросало в ярость, которую я сдерживал лишь каким-то чудом. «Если ты опять изобретаешь какие-то версии – обо мне, то – берегись, я не знаю, что я с тобой сделаю!» – предупредил его я. Зря я это сказал. Он тут же стал лезть ко мне своей жаркой щенячьей физиономией, потным извивающимся торсом, допытываясь, что именно я могу с ним сделать.

Теперь дверь нашей квартиры вовсе не запиралась. Что когда-то мне очень нравилось, казалось разудалым обычаем. Компания околачивалась у нас круглые сутки. Только теперь это меня не особенно вдохновляло. Единственный спокойный угол, на который, словно по договоренности, никто не покушался, – моя «мансарда». И, конечно, комната Натальи.

Странным было то, что приходили-то как бы мои знакомые, собирались как бы у меня, но в действительности вся наша молодежь, причем вперемешку с моими домашними, в основном сосредотачивалась в комнатах у старухи Цили, чувствуя себя там вполне нормально, – не у меня в комнате, не на кухне, – что было бы куда более естественным, а именно в старухиных комнатах.

Кира вопреки обыкновению не ворчала по поводу сходок. Напротив, выказывала гостеприимство, пытливо заглядывала в глаза. Ванда вообще исчезла из виду, с тех самых пор. Кира надеялась, что, может быть, от ребят удастся выведать что-нибудь о дочери. Однако никто ничего не знал. Все привыкли, что она имела обыкновение ударяться в сомнительные похождения. Похоже, одним из последних, кто ее видел (вместе с Павлушей), был я. Но об этом предпочитал не распространяться. Иногда Кира выходила из себя, заявляя, что проклинает непутевую дочку, вычеркивает ее из своей жизни, как будто ее вовсе нет в живых. Что выглядело довольно дико. К тому же, я опасался, что, отказавшись от дочери, она целиком переключится на меня, считая меня гораздо более благодарным и престижным объектом опеки и воспитания.

Циля также не испытывала никаких неудобств от присутствия шумной компании. С полным кайфом купалась в общем гомоне, утаскивала в свои запасы то яблочко, то конфетку, то печенье. К тому же ей было чрезвычайно приятно, что разговор периодически переключался на нее.

Излюбленной темой домашних стало обсуждение возможного бракосочетания старухи с Никитой. Молодежь потешалась, слушая эти разговоры, вставляла свои замечания и предложения. Цилю теперь звали не иначе, как «наша невеста», но она воспринимала это абсолютно серьезно, ужасно гордилась.

Старуху называли богатой невестой, намекая, что на ее сундуки, битком набитые всякой всячиной еще первым мужем-трофейщиком. Снова шли в ход старые слухи. Да и «жених», то есть Никита, не из бедных, хоть и живет, как нищий. В общем, как всегда: деньги к деньгам. «Состояния» сложатся вместе и, в свою очередь, Наталья сделается «золотой» невестой. По этому случаю припомнили, что у отца «жениха», бывшего большого начальника, были с Николаем Васильевичем какие-то темные делишки. Опять пережевывали давнишнюю легенду о каких-то ста килограммах золота, похищенных офицером-трофейщиком, что было явно «не по чину», а затем канувших без следа вместе с похитителем, – и все, якобы, при участии отца Никиты, следовательно, деда Натальи. Теперь, может быть, Никита сидит на золоте, как скупой рыцарь. Если барахло в сундуках сгниет, то золотишко-то, надежно припрятанное где-то в закромах, только наберется «весу». «А ты Макс, когда был зятем Никиты Ивановича, – интересовалась Кира, – неужто ничего не выведал? Я слышала, ты в свое время был этим очень увлечен…» Но Макс досадливо морщился: «Чушь собачья!..» Кира недоверчиво качала головой. «Какие Наталье Никитишне нужны сокровища, – галантно заметил Владимир Николаевич, – с такими медово-золотыми глазами!..»

Наталью совсем не забавляли эти дурацкие шуточки. Но, кроме меня, этого никто не замечал. Она или отмалчивалась, или незаметно исчезала. Если я и находился в компании, то только ради Натальи; и если исчезала она, уходил и я.

Можно было бы заподозрить, что Владимир Николаевич имеет какие-то виды на Наталью. Но сколько я ни присматривался, со всей придирчивостью, ничего подобного не обнаружил. К тому же рядом находился Макс. Этот хоть и не расточал комплиментов, но всегда находился в полной готовности. В каждом его слове я подозревал намеки, нечто такое, чего я сам себе объяснить не умел, но сама его манера была обволакивающая, прельщающая Наталью. Его-то я и считал крайне опасным. Его, а не Владимира Николаевича, этого человека без лица, который, кроме массивной роговой оправы и морщин ничем замечательным не отличался.

Таким образом последний преспокойно продолжал появляться у нас. Заходил как к себе домой, очень часто, охотно, и задерживался надолго. Наверное, дольше, чем у себя в офисе… И немного погодя я сделал очень странное наблюдение. Глядя на собирающуюся у нас прежнюю компанию, можно было подумать, что на самом деле ребята подтягиваются вовсе не столько по старой привычке, – вернее, даже совсем не потому, – а ходили к нам как на работу, «на службу», именно потому, что их начальник и «покровитель» обосновался теперь здесь (как еще недавно у Луизы), – как будто старухины комнаты сделались продолжением «филиала», «присутственным местом», обязательным для ежедневного посещения.

Со мной Владимир Николаевич уж ни слова не говорил. И деньжат не предлагал подбросить. То, что меня возненавидел, несомненно.

Что же касается инцидента, произошедшего между ним и мной, то, с одной стороны, я все больше сомневался, стоило ли его провоцировать, может быть, я и впрямь что-то не так понял, а с другой, был теперь почти уверен, что, пожалуй, многие из нашей компании могли бы порассказать о подобных инцидентах с «покровителем». Конечно, лучше всего было бы на это просто наплевать… Но я находился в постоянном напряжении. И главным образом из-за того, что боялся, что, если разговор зайдет обо мне (а еще ужаснее вместе с Натальей), Владимир Николаевич ввернет что-нибудь из моих злополучных «архивов» – чтобы смутить, унизить меня. Однако он молчал. Чтобы укрепиться духом, я напоминал себе его собственные слова, что нечего стесняться себя самого. Это все равно что стесняться какой-нибудь части своего тела, своего сердца или желудка.

Между тем с «архивом» продолжало происходить что-то странное, словно он и впрямь заколдован. Я полез в интернет, чтобы попробовать выяснить, какими путями они туда попали. Долго не мог отыскать нужный «ХХХХХХ». В конце концов обнаружил некую компиляцию. И где бы вы думали? На сайте у Всеволода! Именно компиляцию, подобие, поскольку все было обработано, переделано почти до неузнаваемости, и существовало в виде отдельного раздела эдаких литературных приложений к Всеволодовой «Супер-Библии».

– Луиза говорила, что ты сбросил в интернет интимные записки, – подтвердил Всеволод. – На одном из сеансов «абсолютного искусства» мы использовали их для экспериментов. Нужны были конкретные материалы. Я, как главный эксперт по творческим энергиям и литературным технологиям, руководил этим процессом. Сделал из них настоящее произведение искусства. Жаль, что тебя не было. Мы прогоняли материалы через специальные компьютерные программы, моделировали коллективную кибер-личность…

– А меня спросили?

– Говорю же, жаль, что тебя не было. Тебя бы это позабавило. Уверяю тебя. Мы все по очереди в этом участвуем. А на этот раз вызывали в некотором смысле дух твоего виртуального двойника. Пытались установить с кибер-личностью устойчивый контакт.

– А я, значит, был вроде подопытного кролика?

Объяснять ему, что я не сбрасывал в интернет своего архива, а попал он туда неизвестным образом, было, конечно, бессмысленно.

Когда я заговорил об этом с Луизой, получалась сказка «про белого бычка». Ей самой не было известно, как «архив» попал в интернет. Просто поручила Сильвестру подыскать что-нибудь подходящее для очередного сеанса, и тот предложил мой «архив». Она говорила обо всем, как о само собой разумеющемся. Как будто сам по себе архив ее нисколько не интересовал. Ее больше заботило, когда я появлюсь у нее на 12-ом. Якобы, ей нужно было сообщить мне одну очень важную вещь.

– Какую? Можешь и здесь сказать, – проворчал я.

– Нет, не могу. Да и тебе, я думаю, самому этого бы не захотелось. А там у меня мы могли бы обо всем поговорить, как близкие люди…

Я лишь пожал плечами.

– Как хочешь.

От Сильвестра я тоже не добился ничего определенного. Он лишь воспользовался дежурными каталогами, которые предоставляют какие-то специальные информационные службы филиала. Посоветовал спросить у Макса. Может быть, ему известны источники? А еще лучше у самого Владимира Николаевича. Уж тот точно знает… Я поблагодарил Сильвестра за совет, но ни к первому, ни ко второму обращаться, естественно не стал.

В одну из ночей я долго лежал у себя в «мансарде», на спине, заложив руки за голову. Большая часть компании, как мне было известно, снова собралась в «мавзолее». Евгений передавал мне специальное приглашение Луизы, но я не захотел пойти. Я пытался осмыслить события последнего времени.

Припомнились эти слова Натальи, эта ее истовая уверенность, что, если бы мне все-таки удалось найти «вход», все нашло бы свои объяснения. Похоже, она увлеклась этим больше, чем я сам. Верила, ждала, что я вот-вот проникну в эту великую тайну… Вероятно, она так его себе и представляла – как реально существующую дверь, через которую можно проникнуть в суперреальность, где все неявное станет явным. Не я ли сам пытался увлечь фантазиями о «входе»?

Что касается меня самого, то теперь, по сравнению с реально происходящим, все эти трансцендентальные медитации, сны казались мне забавами праздного ума при относительно беспечном существовании. После того как я безрезультатно пытался обратиться к ним, будучи запертым в маленькой серой комнатке, ценность всех этих продуктов «расщепленного сознания» весьма поблекла в моих глазах.

Гораздо существеннее зафиксировать то, что ощущает человек, когда его мозги не воспалены фантазиями.

Вот я лежу в своей «коробке-мансарде». Единственное, что можно считать более или менее реальным, – мое собственное тело. Такое примитивное и беспомощное. Но во всех деталях соответствующее моему «я». Огромный, бесконечный, враждебный, всесильный чужой мир, который, простирается за стенки коробки, за стены нашего дома, и так далее, – о нем я не имею никакого понятия, и не буду иметь, сколько бы ни старался. Вот единственная возможная, хотя и предельно скудная философия. Эта конечная истина, которая могла приходить в голову миллиардам людей до меня. И будет приходить миллиардам после. О каком «входе» можно вообще рассуждать?!

Вот другое дело, если бы человек прошел сквозь себя, как через дверь. Это и был бы настоящий «вход». Может, я где-то прочел об этом. Может, сам выдумал. Какая разница. Образ понравился. В нем присутствовали красота и поэзия… Но и это было не что иное, как жвачка для ума, воспаленного фантазиями, забава для души, опьяненной чувствами!

Мне сделалось жутко, но одновременно нравилось, что в данном случае, в данный момент мои мозги свободны от фантазий. Возможно, я был способен достичь абсолютного просветления. Если бы не какой-то беспредметный абстрактный ужас, который вдруг подкрадывался со всех сторон. Нечто черное и «вакуумообразное», готовое навсегда уничтожить даже эти бессмысленные рассуждения.

Я сел за стол, включил компьютер. Прочел сообщение о том, что в «мавзолее» проводится очередной сеанс «абсолютного искусства». На этот раз это было внутреннее мероприятие-эксперимент. Без трансляции в глобальную сеть.

Руководить сеансом Луиза снова поручила Всеволоду. Видимо, он был весьма вдохновлен вниманием, которое Луиза снова уделяла его персоне. Надеялся укрепить свою репутацию. А если повезет, в отсутствии Павлуши, перехватить пальму первенства.

Заявленная тема сеанса, а также краткие сведения относительно используемого материала поразили меня: «Само-убийство как средство само-выражения и само-утверждения». Речь шла о том, что «реконструировать» обстоятельства происшествия с Эдиком при помощи компьютерных программ, которые разрабатывались в филиале и о которых я уже немало был наслышан. Были собраны все отрывочные сведения о той роковой ночи.

Я быстро оделся и выскользнул из «мансарды». Была поздняя ночь. В коридоре было темно, но в комнатах Цили горел свет. Полуночничали, до сих пор лениво чаевничали. Я невольно задержался, услышав, что домашние обсуждают излюбленный предмет – мою дальнейшую судьбу. Их интересовали мои интимные привязанности. Другими словами, «есть ли у меня девушка». В просвет между тяжелыми портьерами я разглядел за столом и Наталью. Видимо, и ей не спалось. Кровь прилила к моему лицу, когда я подумал, как она «со слезами на глазах» молилась перед моей фотографией.

– Он необыкновенный мальчик, – говорила Кира. – Сейчас очень важно, чтобы он не сбился с пути. Про детские привязанности я не говорю.

– Погоди, он еще преподнесет всем сюрприз, – сказал Владимир Николаевич.

– Кто ему сейчас нравится? Тебе об этом ничего неизвестно? – тоном прокурора осведомилась Кира у Натальи.

– Нет, я ничего не знаю, – тихо, но твердо сказала Наталья.

– Кажется, ему нравится Луиза, – услышал я голос Макса.

– У них теперь с сексом очень просто, – подтвердили бабушка с дедушкой. – Мы думали, что у нас было просто. А у них еще проще.

– А что, – вдруг к моему изумлению согласилась Наталья, – может быть, ему и нужна такая девушка.

– Луиза как раз находится в брачной лихорадке, – снова подал голос Макс. – И Сереженькой давно интересуется. Ребята говорят, что у них, может быть, серьезно, почти решено…

Конечно, нарочно это сказал. Ему-то было прекрасно известно, что я тут ни при чем, что Луиза и Павлуша не только расписались, но между ними состоялось что-то вроде бракосочетания. Пусть и такого своеобразного. Однако Макс говорил без всякой иронии, с такой уверенностью, что меня это неприятно насторожило.

– Ну не знаю, – передернула плечами Кира. – Сереженьке нужна девушка, которая его хорошо знает, могла бы его понять, стать настоящей подругой…

– Вот если бы он сошелся с Вандой, а?.. – задушевно начал Владимир Николаевич. – Кстати, что-то ее давненько не видать, – заметил он.

– Я и сама ее вижу чрезвычайно редко. У девочки сейчас очень много занятий по месту учебы, – солгала Кира. Ей было ужасно неловко перед Владимиром Николаевичем, что у нее такая непутевая дочь, которая, невзирая на материнские запреты, шлялась бог знает где. – Я бы, конечно, не возражала, – продолжала она. – Они с Сереженькой вместе выросли. Как два пальчика на одной руке. Еще Сереженькина мамочка…

– Значит, нужно это устроить, – сказал Владимир Николаевич.

Вмешиваться было бессмысленно. Досадливо махнув рукой, я тихо вышел из квартиры и поспешил на 12-й. Этот странный «сеанс», должно быть, уже начался. Мне не терпелось поскорее все выяснить.

Однако сколько я ни звонил, никто не открывал. Сквозь толстенную дверь, словно из потустороннего мира, доносилось гавканье Марты-Герды. Чего я ожидал: ведь Луиза собирала компанию в «мавзолее». Но как проникнуть на крышу? Я не знал… Я обегал все подъезды, черные ходы, перепачкался пылью, взмок, но все когда-то известные мне проходы на крышу были заперты. Выбежав на набережную, я посмотрел вверх – на «мавзолей». Серое кубическое сооружение с массивными колоннами и глубокими нишами было эффектно подсвечено прожекторами, обрамлено синими и желтыми мигающими неоновыми рекламами, но от этого казалось еще более контрастно-мрачным. Впрямь «храм» или какое-то культовое святилище. Понять, есть ли в данный момент кто-то внутри или нет, было невозможно. Я ругательски ругал себя за то, что с самого начала не воспользовался приглашением Луизы.

Бесполезно пробегав вокруг дома, я был вынужден вернуться домой. Снова уселся за компьютер. Подключиться к «сеансу» по внутренней сети не удалось. На мои электронные послания реакции не было. Но, заглянув в приложения к Всеволодовой «Супер-Библии», я обнаружил, что там уже появился новый раздел, который был посвящен Эдику и на глазах прирастал свежими материалами. Очевидно, тексты-отчеты направлялись сюда прямиком из «мавзолея». Сложносочиненные и сложноподчиненные произведения.

Конечно, наблюдать виртуальное действо собственными глазами на экране компьютера было бы несравнимо интереснее, чем в виде каких-то текстов – «литературных» комментариев, – однако и то, что я прочел, произвело на меня сильнейшее впечатление. На этот раз я был вынужден признать, что, если при помощи методов Макса и компьютерных программ в «храме» -студии у Луизы удавалось реконструировать подобные вещи, то в ее экспериментах действительно просматривалось нечто «абсолютное».

(Хорошо еще, что настоящим милицейским следователям и в голову не могло прийти искать сведения об Эдике в интернете, да еще среди творческих упражнений Всеволода, иначе разбирательствам, пожалуй, не было бы конца.)

Стоп, стоп! – сказал я себе, сообразив, что впадаю в некоторую ошибку. То есть, может быть, принимаю иллюзию за реальность. Строго говоря, «реконструированные» сведения, полученные какими-то хитрыми, разработанными в филиале методами, не совсем то (а возможно, и совсем не то), что произошло в действительности. По крайней мере, не больше, чем переработанный на таком же «сеансе» мой собственный «XXXXXX» соответствовал настоящему «XXXXXX»… Но разве это так уж важно? Они совершенно точно монтировались к текущей ситуации. Это главное. Они могли иметь мало общего с тем, что происходило на самом деле, но без сомнения восполняли в прошлом утраченное звено. Это, пожалуй, лучше, чем если бы там зияла черная дыра полной неизвестности. К примеру, когда задаются целью изготовить какой-нибудь искусственный орган, чтобы вживить в человеческий организм, вместо вышедшего из строя, нет никакой необходимости, чтобы протез являлся точной копией настоящего – по материалу, форме, размерам. Все, что требуется, чтобы он поддерживал жизнедеятельность организма… Так и в данном случае, если иллюзия настолько идеально подогнана к реальности, что объясняет реальность, то и ее, иллюзию, и можно считать реальностью…

Не так-то легко было это ухватить. Эту мысль я отложил, чтобы додумать как-нибудь потом.

Я принялся изучать материалы об Эдике.

В какой-то момент Луизе надоело «делать из него мужчину», заниматься «образованием», «воспитанием». Что он почувствовал? Им поиграли – да и выбросили, как надоевшую игрушку. Это было равноценно изгнанию из рая. А тут еще «версия» Евгения, раскопавшего, что Эдик, оказывается, даже не сын своих родителей. Вот уж когда действительно можно было ожидать, что подросток попробует свести счеты с жизнью.

Чему уж там Луиза учила Эдика, как воспитывала, неведомо. Но о ее методах и характере ее влияния можно было судить по тем результатам, которых ей удалось достичь с Павлушей. Причем в самый короткий срок. После того как она переключилась на моего друга, решив делать из него «поэта» и «звезду», его психическое состояние стало внушать серьезные опасения. Окажись в фаворитах у Луизы не Павлуша, а кто-либо другой, Евгений или Всеволод, еще неизвестно, чем кончилось бы дело. Я помнил, как, психанув, когда мы дразнили его во дворе, слоноподобный мальчик в слепой ярости едва не прибил одного из обидчиков. В данном же случае, забыв о всякой ревности, мальчик проникся к «сопернику» глубочайшей, искренней симпатией. Можно сказать, влюбился всем сердцем. Следовал за ним, как тень, счастливый, когда ему удавалось чем-то услужить своему вечно пьяному кумиру. Его восхищало все, что тот ни делал. Павлуша стал для него абсолютным идеалом, средоточием всех мужских достоинств, как Луиза женских. И, похоже, на полном серьезе, наивно, совершенно по-детски верил, что «звездная» парочка станет для него «официальными» родителями (или, по крайней мере, старшими братом и сестрой, семьей), а 12-й родным домом. Я и раньше замечал, что, войдя в роль пажа, Эдик старался держаться поближе к «жениху и невесте», которых ничуть не смущало его присутствие. Временами они вообще о нем забывали, словно он был собакой или кошкой.