Читать книгу "Последний русский. Роман"

Я, конечно, имел в виду ее. Наталья погрозила мне пальцем.

– Это ты обо мне? Я что, кажусь тебе такой… энергичной? Да, тебе так и должно казаться! Ты так и должен чувствовать. Ты еще не видел близко других женщин.

– Не в этом дело! Это ты не знаешь, какая ты! Я тебе сто раз говорил: от тебя все наши без ума.

– К счастью, ты как всегда преувеличиваешь.

«Ведь не кокетничает же она?!» – подумал я.

– Ты хочешь сказать, что я идиот или вру?

– Нет, что ты, Сереженька! То, что ты говоришь обо мне, мне, как женщине, очень приятно.

– То, что я ни капли не преувеличиваю, – загорячился я, – я могу доказать тебе в два счета.

– Хорошо, – успокоила она меня. – Я тебя прервала. Мне очень интересно дослушать твои мысли о женщинах.

Я подозрительно посмотрел на нее: уж не смеется ли она надо мной?

Но нет, ничуть смеялась. Скорее уж, сама была изрядно смущена.

Я принялся объяснять, что такие женщины, то есть одновременно религиозные и темпераментные, жаждут отыскать в божественном образе идеал мужчины. Может быть, я чересчур упрощал, но по существу был прав. Пожалуй, они должны находить бешено привлекательным самого распятого Христа. Его бедное измученное тело. А их внимание, когда они молятся перед распятием в тиши своих одиноких спаленок, совершенно против их воли, патологически приковано к набедренной повязке. Их, этих женщин такие чувства и мысли должны приводить в ужас. Если они вообще признаются себе в них. О том, чтобы заговорить об этом с кем-нибудь, а тем более со священником, – нечего и думать! Чего доброго бедные женщины сочтут себя погибшими, великими грешницами и так далее. Между тем дело совсем простое. Для верующего идеал человека – богочеловек. Для мужчины – «богомужчина», для женщины – «богоженщина». С точки зрения анатомии тоже. Какими глазами должны были смотреть женщины на живого Христа? А сколько случаев, когда, скажем, если в каком-нибудь храме появляется статный батюшка, так ему от верующих женщин отбою нет. Что же говорить про Бога! Уверен, что и экс-блудница Мария, вмести с прочими, наивно, искренне страстно вожделела Учителя – совершеннейшего из совершенных мужчин. Однако любопытно, как сам Христос отвечал, реагировал на подобные неизбежные предложения-домогательства? Конечно, каким-то вполне праведным, естественным образом. Без следа сальности или распутства. Только об этом в святых текстах ничего не сообщалось. Вряд ли, пользуясь своей божественной властью, он тут же, иссушал в одержимых всю их похотливую энергию, превращая в тихих стерилизованных овечек или свинок… Но должен Он был что-то отвечать, как-то реагировать!

– Иногда мне кажется, – задумчиво проговорила Наталья, – что ты говоришь ужасные глупости. Что ты просто путаешь две любви. Никогда бы мне не пришло в голову смотреть на Христа как на мужчину… Но с другой стороны, ты ведь не стараешься богохульствовать ради богохульствования. Да, может быть, это и не богохульствование вовсе… Знаешь, – наконец кивнула она, – кажется, я поняла твою мысль. Пожалуй, согласна с тобой. То есть с тем, что если искать идеал мужчины, то – в Христе, а идеал женщины – в самой Богородице… А вот разделять любовь на два совершенно разных чувства, плотское и духовное, это, может быть, и правда нелепо. В высшем поклонении и обожании мы всегда готовы принять человека целиком. Это свойственно женщинам…

– Ты поняла! – обрадовался я.

Я подумал, что ни с кем, ни с Павлушей, ни с мамой я бы не смог обсуждать ничего подобного. А вот с Натальей выходило удивительно легко и просто. Я сказал ей об этом.

– Тебе приходят в голову невероятные вещи, – снова кивнула она. – Может быть, эти разговоры огромное искушение. Ты меня искушаешь. И я грешу ужасно…

Она вздохнула. Зато мне ее слова о том, что я ее «искушаю», очень понравились.

– Знаешь, если бы я попробовал исповедаться, объяснить эти вещи какому-нибудь священнику или монаху, – заметил я, – он бы, наверное, меня взашей прогнал, отплевался бы, если бы его вообще кондрашка не хватила!

– Они, я думаю, еще и не такое выслушивают… Но мне почему-то кажется, что если бы ты рассказал об этом умному батюшке, он не только не стал бы плеваться, а все бы понял. Может быть, даже сказал: «Ничего страшного! Ты просто ангел! Совершенно чистый и прекрасный идеальный мальчик!»

Это показалось мне обидным. Дело не в том, что она снова назвала меня «мальчиком», явно намекая на то, что я зелен для нее. Осталось еще назвать меня «образец». Я-то никогда не считал себя таким чистюлей и правильным. И не хотел быть. Да и не был. Наталья должна это понять! Неужели все то, что я рассказывал ей о себе, было таким невинным?

– А ты когда-нибудь разговаривала с умным батюшкой? – фыркнул я.

– Конечно. Когда болел мой сынок. И потом, когда он умер. И когда Макс снова появился… Я передумала много всего. Чуть голова не лопалась. Тогда пошла в церковь. К какому-то первому попавшемуся батюшке. А может быть, мне кто-то посоветовал пойти к нему. То есть я не знаю, был ли он умный, но когда я пришла к нему со своими глупыми мыслями, наш разговор очень на меня повлиял.

– Что же он тебе посоветовал? Наверное, стал учить: «Придут мысли дурные, окаянные, а ты их гони, гони!..»

– Что-то в этом роде.

– Легко сказать! Одно дело советовать, а другое сделать!

– Никто и не говорит, что легко, – удивилась Наталья. – При помощи молитвы и поста, конечно. С божьей помощью.

– Само собой, – поспешно закивал я. – Только если ты верующий человек… К тому же, как-то пещерно, мрачно звучит: «гнать мысли»! Что мы – ретрограды?

– Старается же человек гнать от себя всякую вредную заразу. Обыкновенная чистоплотность. Душа же требует порядка.

– Но это лишь мысли, мысли! – не мог успокоиться я. – Все-таки дико!

– Но, тебе, Сереженька, нечего бояться, – заверила меня Наталья. – У тебя-то чудесные мысли!

Тут, наконец, подошла электричка, а в вагоне, среди пассажиров, продолжать этот разговор было неудобно.

Мне ужасно нравились наши разговоры. Я радовался, что разговор всегда возникал сам собой, что не нужно было напряженно думать, что бы такое сказать, – как это было, например, с Луизой. Давно замечено: чем больше нравится девушка, тем тупее становишься. Даже в богемной атмосфере на 12-м, с вином и музыкой, нужно было о чем-то говорить, как-то «подводить к теме». Я знал, что именно интимная беседа прокладывает дорогу к постели. Но было ли это справедливо в случае с такой необыкновенной женщиной, как Наталья?.. Мне то и дело припоминались грубые, преувеличенно самоуверенные слова Павлуши: «Что с ними говорить! Их… надо!»

Особенно хорошо бывало по вечерам. Чаепития. Это совершенно вошло у нас в обычай. Я выбегал на улицу за сладостями. Потом мы усаживались или на балконе, или у Натальи в комнате. Мы и воду кипятили не на кухне, а в маленьком электрическом самоваре в комнате. Добавляли в чай несколько капель ягодного или фруктового ликера. И просиживали часто до поздней ночи. Я сидел за столом, она полулежала у себя на кровати, подобрав под себя ноги, с удобным лаковым подносом рядом, на котором стояла чашка с блюдечком.

Иногда мы вместе смотрели телевизор, хотя смотреть по обыкновению было как-то особенно нечего. Но все равно было очень хорошо. Рябь телевизионного экрана (вроде огня в камине) сама по себе навевала уют и спокойствие. Потом я усаживался поближе – прямо на пол, прислонившись спиной к краю кровати. Я не мог присесть к ней на постель, так как рисковал тут же перевернуть поднос с чаем. В такие минуты мы могли говорить о чем угодно, – но чаще всего говорили о детстве.

Несмотря на болезнь и смерть мамы, я был убежден, что у меня все-таки было самое лучшее детство, – какое только вообще возможно.

Кстати, вот интересно! Наверное, когда Наталья была девочкой-подростком, она могла видеть (и, конечно, видела) около дома меня – совсем маленького? Увы, меня она не помнила.

Но и я ее не запомнил. То есть той чудесной юной девушки, которая, наверное, не раз проходила мимо меня по двору, когда я бегал в коротких штанишках или еще держался за свою коляску. Ничего странного. Не помнил же я, к примеру, как и откуда появилась на 12-м странная девушка Луиза. Невероятная картинка, которая промелькнула в моем воображении при упоминании Павлушей «варежки», вспышка, осветившая мою память глубокой ночью, когда я уходил от Луизы, – это было похоже на бредовое соединение несоединимого, возможного лишь в спутанном сновидении.

А вот моя мама в молодости Наталье очень хорошо запомнилась. Хотя сам я совершенно не помнил лица молодой мамы. Более того, когда я пересматривал старые фотографии, – что еще страннее – фотографии мамы казались какими-то «не такими». «Не похожими», что ли… Я вообще не помнил ее лица. То, что я видел на похоронах, нельзя считать воспоминанием.

Странное дело: когда я пробовал представить маму молодой, почему-то представлялось лицо Натальи.

Что же касается всего остального, детство вспоминалось до того отчетливо, словно осталось в соседней комнате.

Наталья уверяла, что детство потому и вспоминается так ярко, что все это еще должно когда-нибудь обязательно вернуться – каким-нибудь особенным образом. Если знать, что совершенно ничего не остается, человек просто сошел бы с ума! Если все ушло безвозвратно, то и жить незачем, и невозможно… От этого чувства нельзя избавиться. Даже при всей его нелепости и отсутствии логики.

Я тоже чувствовал нечто подобное. Только объяснял более рационально. То, каким был реальный мир, безусловно зависело от того, что хранится в человеческой памяти. К примеру, мы с Павлушей знали наш дом так, как его не знали другие. Различные тайные лазы в подвальные помещения, подземные коммуникации под домом. Догадывались, какие темные и тайные пространства остались неисследованными. Следовательно, наш взгляд на него отличался от того, каким его представляли другие. Словно наделенные особым зрением, мы реально видели то, что другие не видели. Следовательно, определенная часть нашего прошлого реально присутствовала в настоящем.

– Ты говорил, что во внутреннем пространстве, можно встретить, кого угодно, – напомнила Наталья.

– Конечно.

– Если ты встретишь меня, ты мне потом обязательно об этом расскажи, Сереженька! Очень хочется знать, какой ты меня увидишь, в каком возрасте, и так далее…

– Хорошо, – пообещал я.

У Натальи было свое детство – «девчоночье» То есть отличие от моего – «мальчишечьего». Играла в куколки, вырезала из цветной бумаги наряды, что-то рукодельничала, вязала на спицах. Была очень боязливой, домашней, не лазила ни в какие в темные подвалы и дыры.

Однако она помнила то, чего я никак не мог помнить, и то, что она рассказывала, моментально как бы становилось частью моих собственных воспоминаний.

Особенно меня интересовало, каким был наш дом и его окрестности – как все выглядело тогда, когда я был младенцем, или меня вообще не было. Мне требовалось это знать, чтобы сделать кое-какие сопоставления с впечатлениями о внутренней реальности, которая развертывалась, как в прошлое, так и в будущее.

Наталья, якобы, захватила ту странную, лубочно патриархальную жизнь одно-двухэтажных домишек, которые окружали наш дом, образуя вокруг него густую сеть переулочков и двориков. Целые заросли райских яблонь. Из маленьких терпких яблочек, величиной с вишню, хозяйки варили в огромных тазах варенье. И выставляли полакомиться – специально для детворы – целые тарелки изумительно ароматной розовой пены, которую густо подхватывали прямо пальцем и, блаженствуя, долго слизывали. На пригорке вокруг гипсового памятника вождю почти все лето цвели разноцветные маки. А осенью из сухих головок-погремушек можно было вытряхивать на ладонь и жевать вкусные маковые росинки. В соседних двориках выбивали через подоконники перины, перетягивали диваны, играла гармошка, плясали вприсядку натурального «русского», да так заразительно, что и у самих зрителей начинали приплясывать ноги. Гроб с умершим жильцом выставляли для прощания соседей прямо во дворе. У кого-то за заборчиком в крошечном палисаднике, словно в огороде, зрели огурцы и редис. По-деревенски дымили на лавках самовары, по ночам орали коты. Где-то рядом гремел трамвай, а в особо тихие ночи можно было расслышать дрожащие отзвуки курантов…

Это было очень странно, поскольку, по моим расчетам, такой жизнь была лет пятьдесят тому назад, или сто. Впрочем, и ее воспоминания составлялись не только из ее собственных воспоминаний, но и ее родителей, и были как бы неотделимой частью ее собственной памяти.

Еще она рассказывала, какая удивительная у них была квартира до пожара. Не то, что нынешний странный обрубок, в котором, как в замшелой берлоге, обитал Никита. Тогда там имелись гостиная, столовая, спальня, детская, кабинет. Квартира, словно зачарованный замок, – набитая антиквариатом. Там появлялись странные, похожие на подземных обитателей люди, которые о чем-то шептались с Никитой, уже тогда становившимся рыхлым, (шептались даже в его собственной квартире), обрывки фраз долетали до уха девочки, подобно обрывкам заклинаний. Марго, ее мама ходила в длинном, струящемся, сверкающем парчовом халате. Невероятно красивая, всегда какая-то царственная. А чаще, отраженная в зеркалах, лежала с книгой в спальне, разрешая малютке сколько угодно копаться в многочисленных шкатулках и ларцах, набитыми всякой драгоценной всячиной, лазить по полкам и ящикам шкафов, комодов и трюмо.

Такое впечатление, что все свое детство Наталья просидела в этой шикарной маминой спальне, лишь иногда выходя во двор, чтобы сунуть палец в тарелку со сладкой пеной, снятой с яблочного варенья или вытрясти на ладошку шепотку сухого мака…

А ведь были те два или три года, на которые ее родители расстались, и Наталья с Марго жили в каком-то другом доме. С другим мужчиной. О нем Наталья ничего не рассказывала. Вероятно, особенно не о чем было вспомнить. По крайней мере, ни о чем хорошем. Уже тогда молоденькая девушка затосковала по прежней жизни, часто наведывалась на старую квартиру к отцу. Марго, как известно, тоже в конце концов вернулась, бросив нового мужа.

Этих женских выходок Марго я совершенно не понимал. То есть понимал, что при всей своей теперешней внешней непривлекательности, даже отталкивающей внешности, Никита все-таки отец их дочери. Но почему-то казалось, что в любом случае тот другой мужчина должен был быть куда симпатичнее Никиты, который уже и тогда, должно быть, отличался большими странностями. В общем, все трое вновь воссоединились, как будто и не было разлуки, и зажили в этой таинственной «антикварной» квартире.

Странное ощущение. У меня и теперь, когда я побывал у Никиты, было такое чувство, словно за глухой стеной так и чудилось иное пространство. Может быть, та самые гостиная, столовая, великолепная спальня, где всегда спокойная и царственная красавица Марго все еще валяется поперек кровати, перебирая дорогие безделушки. И это, несмотря на то, что давным-давно я видел эту квартиру страшно выгоревшей, черной. Готов поклясться, что и Наталья чувствовала что-то в этом роде.

В какой-то момент я спохватился. Я должен был еще что-то помнить!.. Хоть это и было погружено в густой мрак. Как когда дети пришли поглазеть на пожарище, где «сгорел живой человек», кто-то рядом проговорил: «Глазам не верю, как дочка сделалась похожа на Марго!..»

Неожиданно выяснилась необыкновенная подробность. Оказывается, Никита при всей его трухлявости был моложе Марго. Это мне чрезвычайно понравилось. Если можно употребить такое слово. Ведь и у меня с Натальей была такая же разница в возрасте!

Однако, когда я указал на это «совпадение» Наталье, желая тем самым подкрепить свои прошлые рассуждения, о том, что наши супружеские отношения вполне мыслимы, она отреагировала странно: сначала воскликнула «Да, правда!», а затем прошептала:

– Нет уж, лучше тебе все-таки полюбить ту молоденькую, славную девушку!

Не знаю, решился бы я вообще расспрашивать Наталью о ее знакомстве и жизни с Максом (хотя меня, понятно, это, может быть, как раз больше всего интересовало и мучило), но она вдруг сама принялась рассказывать. Причем со многими подробностями. Если бы не это раннее замужество, еще неизвестно, как бы она перенесла трагедию с Марго!..

По ее собственным словам, она была странной девочкой, а потом превратилась в странную девушку. Чрезвычайно погруженную в себя. Со стороны, наверное, напоминала тех милых даунов, которых мы видели на Москва-реке, чуть-чуть дебильная, – со смехом заметила Наталья. Отца боготворила. Что-то очень хорошее, связанное с отцом, отложилось с самого раннего детства. Сверхчеловек, загадочное существо. Вечно перебирал какие-то удивительные, видимо, весьма ценные вещи. Тот самый антиквариат.

– Так называемые сокровища? – спросил я. – Какие-то темные дела с Николаем Васильевичем? Мне всегда хотелось разузнать об этом побольше…

– В детстве всем мерещатся сокровища!.. Глупые слухи, которые кто-то распустил про отца и деда. Якобы через Николая Васильевича они были причастны к темной истории с реквизированным золотом. Полная чепуха! Так и знай! Я обожала отца, потому что он был самым красивым мужчиной в мире, самым лучшим папой на свете…

Никита необычайно много, особенно для мужчины, возился, играл с маленькой дочкой. И потом, когда перестал с ней возиться и увяз в своих проблемах, делаясь все непонятнее, требовательнее к Марго, все равно оставался для девочки вроде любимого великана. Или какого-нибудь там доброго волшебника. «Я даже, как иногда совсем маленькие девочки, – признавалась Наталья, – лелеяла странную мечту: вырасти и выйти за него замуж…» Нет, вовсе не замечала, как стремительно он стал оплывать, плесневеть. Марго вдруг ушла от него, забрав дочку. Именно бросила. Причину вряд ли когда-нибудь удастся понять. А причина, наверное, имелась. Наталья еще больше замкнулась, жила, как сомнамбула, тупо мечтая лишь о воссоединении с отцом. А когда подросла, стала навещать его на старой квартире. Марго не препятствовала. Только в такие посещения мир для девочки как бы светлел, открывался с радостной стороны.

Что такого радостного и светлого было в ее визитах к отцу? – я не мог понять. А спрашивать об этом было явно неприлично и жестоко. Вот, поди ж ты, был для нее тогда идеалом мужчины!.. Не вредило этому и то, что, когда она приходила, он так и сяк пытался выудить из нее интимные подробности жизни Марго с новым мужчиной. Безрезультатно. Во-первых, Наталья ни о чем таком и не рассказала бы. А, во-вторых, действительно находилась в чрезвычайно заторможенном состоянии. Одно ясно: не так уж ей чудесно было с новым папой, если так влекло к старому. Кое-что осознала гораздо позже: приходила к Никите, потому что там, в своей «антикварной» квартире отец принадлежал исключительно ей. Как она мечтала еще маленькой девочкой. Кстати, тогда и усугубилась эта ее «заторможенность». Ей было уже почти шестнадцать… Что, опять-таки, навело меня на мысль, что что-то в новой семье было не то. Кто и что был тот другой мужчина Марго? Бог его знает. Я не услышал от нее ни полслова о нем.

В общем, все чаще наведывалась к Никите. Оставалась ночевать. А ночуя, непременно укладывалась спать на «маминой» половине большей кровати рядом с отцом. В дальней комнате, в детской, на своей кровати было, якобы, «страшно». А здесь – так уютно, так славно. Марго, кстати, весьма не одобряла этого баловства. Говорила, что это не гигиенично во всех смыслах. Наталья без споров пообещала больше этого не делать. Но продолжала спать на «маминой» половине. Это длилось некоторое время, пока в один прекрасный день вслед за дочерью к Никите вдруг не возвратилась Марго. Возвратилась, как уже было сказано, без всяких объяснений. Так же неожиданно, как ушла. Никита до того изумился, что, вероятно, не знал, плакать ли ему от радости или смеяться. Принялся натурально отплясывать, чего не делал, наверное, уже лет десять, – до отдышки, до обморока. Теперь все пошло совершенно как прежде. И все спали на своих законных местах.

Едва-едва зажили по-старому, как случился еще один сюрприз. У заторможенной шестнадцатилетней девочки появился «жених», прекрасный молодой человек, по имени Макс. Точнее, все-таки молодой мужчина. Учитывая юный возраст Натальи, он действительно мог считаться женихом лишь «в кавычках».

Но очень скоро выяснилось, что все задумано им как нельзя более серьезно. Самое странное, что Марго как будто энергично одобряла и самого Макса, его ухаживания, а потом, легко смирившись, одобрила и это явно преждевременное замужество.

Что касается Никиты, то он Макса сразу сильно не полюбил. Звал «Максиком». А тот его и вовсе возненавидел. Случаются антипатии. Первоначально грозился засадить Макса в тюрьму за совращение несовершеннолетней. Кажется, Макс однажды чуть было не поколотил старика. С тех пор тот его не только ненавидел, но и ужасно боялся. Об этом, кстати, я мог отчасти судить не только по письмам Макса к Наталье, до которых мне еще раньше удалось воровским образом докопаться. Но еще лучше это было видно, когда у меня на дне рождении они единственный раз присутствовали вместе.

Молодого человека, физика-биолога по образованию, но увлекающегося, кроме всего прочего, живописью, привело к Никите чье-то поручение. Но, вместо дела, увидев Наталью, он влюбился в заторможенную (слегка дебильную) девочку с первого взгляда так, что стал ухаживать, искать с ней встреч, очаровывать, просвещать и обольщать, словно помешавшись.

Об этом времени Наталья рассказывала с особенной охотой и подробностями. Это заставляло меня бешено ревновать ее к Максу.

Иногда казалось, что она прекрасно это замечает. То есть что это меня бесит. Но нарочно пускалась в подробности. Чтобы я мог извлечь какие-то уроки. Чего я, естественно, не собирался делать. А иногда казалось, что это просто приносило ей невероятное облегчение. Впервые за очень долгое время она могла поверить свое сердце настоящему другу – мне!..

Но меня и самого тянуло побольше разузнать о Максе. Он волновал меня. Я понимал и не понимал, почему она так любила его, хотя он и оказался ее недостоин. Разгадывая эту загадку, я пытался представить, что могла чувствовать Наталья, вообразить себе ее ощущения. Буквально представить себя женщиной. Как она отдавалась, как позволяла ему целовать, ласкать, обнимать себя и, наконец, ложилась под него, позволяя полностью овладеть собой, проникать внутрь себя!

Я рассуждал приблизительно так. Если мужчина испытывает сексуальное влечение к самым разным женщинам (красивым и уродинам, юным и пожилым), так и женщину могут привлекать самые разные мужчины. В этом смысле Макс был, конечно, весьма соблазнительным партнером.

Как женщина ощущает овладевающего ей мужчину? Мне казалось, что в ней преобладает желание, стремление испытать своего рода сладкие мучения, истязания. Почти мистическая тяга к самопожертвованию и страданиям. А любовные муки, наверное, своего рода приготовление к настоящим мукам, связанным с родами…

Уже тогда Макс должен был быть типажом, примечательным во всех отношениях, специалистом по женщинам. Странное дело, о нем не ходило никаких сплетен, но как-то сразу так посчитали. И совершенно справедливо. Поджарый, кареглазый, резкий, длинноволосый. Интеллектуал. Молодой физик-биолог, только что окончивший университет. Вполне добрый и бесконфликтный малый, легко заводящий самые разнообразные знакомства, получающий хорошие должности и оклады, обрастающий полезными связями. Как будто рожденный, чтобы жить в свое удовольствие, чувствующий себя в окружающем пространстве также комфортно, как в собственном теле. И конечно, любитель всего прекрасного. При всем искренний и, как ни странно, чистый, романтично чувственный молодой человек. То есть лишенный цинизма, – по крайней мере, бьющего в глаза.

Макс, судя по всему, исповедался Марго (и «как матери», и по-дружески) о своих прошлых амурных опытах. Весело, легко, практически невинно. Девушек менял, это верно. Но не с тем, чтобы составить коллекцию. А «в поисках истины». В этом, пожалуй, и заключалось его главное обаяние – определенное простодушие в сочетании с интеллектом. Этим он постепенно не только расположил к себе опытную Марго, но очень скоро покорил и сердце ее дочери, – странной заторможенной девочки, какой была тогда Наталья.

В сравнении со сверстницами, Наталья действительно приотстала в развитии. Не расставляла знакомых мальчиков по ранжиру с точки зрения пригодности на роль жениха или спонсора. Не собирала вырезок со звездными физиономиями кумиров. Не вела глупых девичьих дневников. Умных, впрочем, тоже. Даже о принце не мечтала. Считала себя законченной уродиной. Рядом с пронзительной красавицей-матерью, какой была Марго, это ощущение собственной неполноценности вполне объяснимо. К сожалению, не сохранилось ее фотографий той поры, до замужества, – все сгорело в антикварной квартире, как в огромной печке. Она описывала себя тогдашнюю явно предвзято и занижено. Словесный автопортрет был словно любительский смазанный снимок. Наталью на нем почти не узнать. Какая-то странная девочка в великоватой мохнатой шубе с поднятым воротником, замотанная пестрым шарфом, в самодельно вязаных варежках, такой же дурацкой вязаной шапочке с бахромой, надвинутой почти на глаза. Разве такой увидел ее Макс? Трудно поверить. Казалось, она всегда была такой, как сейчас…

Макс стал встречать Наталью после школы и провожать домой. В подъезде ему удавалось задержать ее разговором. Веселил, забавлял. О, он был горазд на самые тонкие и затейливо нежные стадии любовной игры, самые страстные, безумные и заражающие безумием поступки! Брал за руку, сыпал комплиментами, подносил крошечные, но милые подарочки. Ей и самой было удивительно, что через неделю-другую, она целовалась в подъезде с взрослым мужчиной, который обращался с ней, как с обожаемой женщиной. Он удивительно точно избрал ту меру чувственности отношений, которая не испугала ее, еще предельно юную девушку. Однако эти отношения развивались стремительно, увлекая обоих к самым разным вольностям.

Они стали посещать кафе, клубы, музеи. А также (конечно, тайно) квартиру Макса. Он, однако, ни в коем случае не стремился ее подпоить, или что-то в этом роде. Его любимым хобби была завораживающая поэзия «трансцендентальных медитаций» и тому подобного – оно замечательно сочеталось и уравновешивало его практическое умение устраиваться в жизни и придавало Максу особую загадочность. Живописью же он занимался, чтобы, по его же собственным словам, «задействовать и активизировать» возможности соответствующих мозговых структур. Результатом этого «задействования и активизации» стали вполне реалистичные пейзажи, но, наверное, все-таки изрядно простоватые и дилетантские, которые, скорее, еще больше обнаруживали его романтизм. Что еще вернее, ему просто нравилось готовить кисточки, выдавливать из маленьких тяжеленьких тюбиков краски, грунтовать холсты и т. д. С таким же успехом он, пожалуй, мог что-нибудь выпиливать, музицировать или сочинять стихи. Он рассказывал о какой-нибудь технике трансцендентальной медитации, – что само по себе казалось ей восхитительной лаской и любовной игрой.

Но самое главное, Макс уверял, что ему чрезвычайно повезло с работой. Сразу после университета, он попал в перспективную организацию – с исключительными и практически неограниченными возможностями. Между прочим, к небезызвестному Владимиру Николаевичу. А где-то наверху служебной пирамиды Максу покровительствовал еще и Аркадий Ильич, друг всей нашей молодежи. Макс с увлечением рассказывал девушке о своих идеях. Впрочем, Наталья плохо понимала сложные научные проблемы, суть его исследований.

А в самом деле – достиг ли Макс каких-нибудь конкретных и заметных успехов на своем научном поприще? На этот счет Наталья не могла сказать ничего определенного.

Возможно, я относился к нему чересчур предвзято. Я должен был признать, что любая женщина могла только мечтать о таком легком и приятном партнере. Что говорить о юной девушке, на которую свалилось такое искушение!

После их первой полной близости, зацелованная до полуобморока, она лежала в его объятиях и с ужасом думала, что сейчас придется вставать и идти куда-то. То есть домой, конечно. Вдруг она осознала, что дома ей делать нечего. Единственным ее желанием было свернуться калачиком и грезить, убаюкиваемой звуком его голоса, пока Макс разглагольствует обо всем на свете. Действительно идеальный – умный, добрый, веселый, красивый мужчина… И тут он совершенно серьезно предложил ей остаться жить у него. И пожениться. И она осталась.

Через какие-нибудь два-три месяца Наталья оказалась беременной. Она и в школу ходила беременная. И на выпускные экзамены. Это была картина. Никто и глазом не успел моргнуть, как произошла эта удивительное преображение: девочка превратилась в реальную восхитительную женщину.

Немного погодя им удалось официально зарегистрировать брак. Нашлись соответствующие связи.

Именно благодаря Максу, Наталья постигла всю теорию и практику любви. По крайней мере, в соответствии с разными учениями они добросовестно опробовали все пути и способы. Некоторое время совместно медитировали. Продлевали оргазмы, как учил Макс, – в «иные трансцендентальные пространства». Сложные эксперименты и теории, которым он придавал столько значения, на деле оказались не так уж важны. Но обоим нравилось, и они получали от них колоссальное удовольствие. Главным было то, что он ее тогда, как ей казалось, действительно безумно любил…

Что особенно примечательно: от заторможенности Натальи не осталось и следа. Она сама это определенно ощущала и была за это ему особенно признательна. И безумно любила… Тут я никак не мог обманывать себя. Я прекрасно помнил, что и мама по секрету рассказывала мне о том, как самозабвенно и безнадежно, вопреки всему, Наталья любит своего Макса.

– Но теперь я его не люблю, – твердо сказала Наталья, глядя мне прямо в глаза.

Специально для меня уточнила.

Однако беспечные любовные игры довольно скоро были прерваны известными трагическими событиями. Во-первых, тот кошмарный пожар. Как беременная Наталья перенесла его – бог знает. Пожалуй, именно это и помогло. То есть то, что она в тот момент была беременна и переключена на другое. Природа… Второй удар последовал почти сразу за первым. Родился неизлечимо больной сыночек…

И, наконец, так малодушно повел себя, заметался, а потом вообще подло бросил ее сам Макс. Теперь ей казалось, что его предательство, стало для нее лишь небольшим довеском ко всем несчастьям. Странное дело, совершенно так же, как и моя мама про себя саму, Наталья смиренно полагала, что молодой муж (то есть Макс) оставил ее, в конечном счете, по ее собственной же вине – чего-то она недопоняла, недостаралась. Может быть, в силу своей чрезвычайной юности, а, следовательно, вопиющей неопытности. Может быть, погрузившись в собственные переживания и страдания, не поняла чужих. Какое-то, прямо-таки, нелепо преувеличенное чувство вины или христианское самоуничижение.