Читать книгу "Последний русский. Роман"

– Вот такие глупые разговоры, – воскликнул я, – и есть лучшее доказательство того, что новая затея Луизы – полная глупость!

– Наоборот! – возразила Наталья.

– Почему?

– А что если они ошиблись в расчетах и… спутали его с тобой?

– Со мной? – пробормотал я.

– Боюсь, это именно так! – проговорила Наталья, трепеща от собственной догадки. – Они за тобой охотятся, Сереженька!

Эта новое, ею же самой высказанное предположение до того ее напугало, что она уже ни о чем не могла говорить, – только, прикрыв глаза, отчаянно молилась.

Пусть бы уж лучше молилась как прежде – тихо и спокойно. Как все нормальные люди. Чем быть одержимой этими сектантскими фантазиями. Мне пришло в голову, что, может быть, на нее подействует, если я поверну разговор так сказать в русло традиционных религиозных ценностей. Так сказать обращусь к ее православным убеждениям, воздействую ее же логикой. Однажды, когда мы рассуждали о всякой такой мистике и чертовщине, мучивших меня сновидениях, она серьезно и искренне предлагала мне и свечку в церкви поставить, и окреститься советовала.

– Послушай, – сказал я, – ты сама видишь, тут намешалась чертовщина. Нельзя же верить этим сектантским россказням. Наверное, это грешно, а? И в церкви тебя бы за это по головке не погладили. Тебе теперь в церковь нужно бежать, отмаливать грех, что поддалась умствованиям и суевериям. Тебе еще священник советовал: «Думай поменьше!», помнишь?

Тут я, конечно, лицемерил, ужасно кривил душой. Сам ни в грош не ставил все церковное. Просто хотел любой ценой отвлечь ее от глупых мыслей.

Но эффект снова оказался совсем не тот, на который я рассчитывал.

– Зачем иконы, зачем церковь!.. – отозвалась она, взглянув на меня широко распахнутыми, сумасшедшими глазами. – Ты просто прикоснись ко мне, Сереженька, и никаких грехов не будет!

Как же она себе это представляла? Что я возложу на нее руки, коснусь ладонью лба – и произойдет нечто чудесное?

– Что ж мне прикасаться, ты же знаешь, я даже не крещенный? – постарался отшутиться я. – А может… меня и правда окрестить?

Тут я вдруг вспомнил, зачем пришел, и, рассмеявшись, выпалил:

– После крестин, как положено, и отпразднуем это дело. Я приглашаю тебя в ресторан! Согласна?

Но она словно не слышала моих последних слов.

– Зачем же тебя крестить? – едва слышно, словно недоуменно прошептала она.

– То есть?

– Ты и так – Бог!

Я покачал головой, не веря своим ушам. Но затем просто обнял ее за плечи. Чрезвычайно неловко, крепко, порывисто, но бесконечно нежно. Я-то помнил, как она обещала быть моей, когда бы я этого ни пожелал. Что толку напоминать. Она была так напряжена, что мне показалось, что я обнимал мраморную статую. Но в следующее мгновение произошло что-то странное. Она вздрогнула, потом совершенно обмякла и поползла из моих объятий на пол.

Я увидел, что она потеряла сознание. Я легко приподнял ее, взял на руки. Это было абсолютно то же ощущение безжизненного тела, когда я нес на руках мертвое тело мамы. Я опустил Наталью на кровать. Бледная до прозрачности, не следа такого знакомого и милого густого румянца.

Как очумелый, я выскочил из ее комнаты на поиски помощи. Передо мной возникла Луиза.

– Там, Наталья, – выдохнул я, – умерла!

– Так уж и умерла, – усмехнулась Луиза. – Покончила с собой?

Подошла к двери и, вежливо постучав, ласково позвала:

– Наталья?

К моему неописуемому удивлению, живая и невредимая, хотя по-прежнему невероятно бледная, Наталья уже стояла на пороге.

– Луиза!

– Ты не забыла? Пора!

– Я помню… Я иду!

У меня в голове промелькнуло, что вот теперь я бы пошел на их собрание и разобрался в том, что происходит. Я бы, конечно, посмеялся, «разоблачил» сектантство и шарлатанство. Однако на этот раз приглашения не последовало. Луиза приятельски мне подмигнула. Затем обе женщины принялись мило чирикать о совершенно заурядных женских вещах, вроде косметики или одежды. Весь разговор с Натальей, все происходившее еще минуту назад показалось странным сном, который бесследно, как еще одна иллюзия, рассеялся.

Вот тоже мне еще дружба!.. Я прекрасно помнил, с какой настороженностью, боязнью Наталья относилась к Луизе. Теперь это изменилось. Они выглядели настоящими подругами. Не только шушукались по своим женским делам, но довольно часто интимно, как это возможно лишь между женщинами, сидели или ходили в обнимку. Луиза уверяла меня, что Наталья всегда ей ужасно нравилась, и теперь они, наконец, действительно отлично подружились, иногда спят вместе. Это выглядело тем более странно, что Луиза научилась настолько похоже подделываться под Наталью, что мне иногда казалось, что они, когда оказывались рядом, выглядят практически, как сестры-близнецы. Я чувствовал себя так, словно уже не был уверен, кто из них, собственно, на кого похож.

У меня с Луизой не было никаких особенных отношений. Но все делали вид, как будто я за ней давно и серьезно ухаживаю. По меньшей мере. Тетушки судачили об этом, быстро превратив гипотезу в практически реальность. Мол, дело молодое, не успеешь оглянуться, как ребеночек наметится и так далее. Кира толковала о моем переезде на 12-й этаж. Как о практически решенном деле. Причем, все эти сплетни проскальзывал как-то мимолетно, и в таких ситуациях, что я и разозлиться-то по-настоящему ни на кого не мог.

Но, если быть до конца объективным, некоторые основания для таких домыслов, конечно, имели место. Не только пресловутое «изнасилование». После того как между Натальей и Луизой завязалась эта странная дружба, я несколько раз поднимался на 12-й, надеясь застать там Наталью. Никто не бывал теперь там так запросто, а я бывал. Луиза впускала меня.

В квартире теперь и правда все было совершенно по-другому, обывательски уютно. Никаких цветных ширм, эффектных светильников, музыкального оборудования, подушек богемно разбросанных по полу. Самая мещанская мебель, шкафы да диваны. Марта-Герда не лезла, а смирно лежала на коврике у двери. Луиза чинно поила меня то чаем, то кофе с пирожками. Обстоятельно рассказывала о накопленном «приданом» – каких-то пуховых подушках, постельном белье, посуде. Как бы невзначай, бессознательно поглаживала свой живот. Мне казалось, что она валяет дурака. К тому же, мне это было совершенно не интересно, а о другом мне тем более не хотелось с ней говорить. Никакого алкоголя. Раз я спросил у нее выпить, ради смеха, и она нацедила мне в стеклянный наперсток какого-то экзотического ликера. Натальи я у нее не застал ни разу, и тогда вообще бросил к ней ходить.

Никто, впрочем, не намекал мне, что теперь я, как «честный человек должен жениться» и тому подобное. Но сам я, особенно наблюдая за нашими «семейными парами» – Всеволодом и Соней, Евгением и беременной Кристиной, ловил себя на мысли, что в ребятах словно произошла какая-то благотворная, завидная перемена, – они стали увереннее в себе и солиднее. И вид у них был такой, как будто они теперь пользовались всеми благами и удобствами жизни. Соня с Кристиной повадились печь слоеные пирожки…

И вот я стала ловить себя также на дурацкой мысли, что вполне могу вообразить (хотя бы ради любопытства!), что я действительно женюсь, уже женат на Луизе, как этого все вокруг ожидали, как я приду жить-поживать «на все готовенькое», буквально на место моего исчезнувшего лучшего друга. До чего же странно было потом себя одергивать, вспомнив, что на самом деле я мечтал жениться на совершенно другой женщине. (Если вообще вести речь о женитьбе.) Однако в голове продолжало крутиться уж и вовсе невразумительные, спутанные фантазии: как будто и то и другое, то есть обе женитьбы, можно было бы как-то устроить одновременно…

Это было своего рода индуцированное безумие, когда в голову приходит явно идиотское, явно не по возрасту, но в то же время заманчивое и какое-то «аппетитное» искушение. Что ж, это было бы совсем не так уж плохо – тоже в конце концов на ком-нибудь жениться, жевать слоеные пирожки, заниматься любовью, круглые сутки валяться на пышных подушках…

И как бы в насмешку над подобными странными брачными фантазиями, лезущими в голову, осуществился нелепейший союз, сплетни о котором сначала распускали наши кумушки, а потом ради забавы подхватила вся компания. Состоялось так называемое «бракосочетание-венчание» старухи Цили и старика Никиты. Обоих, естественно, величали «молодыми». Я еще мог понять, что на это удалось подбить практически полоумную старуху, но вот каким образом, при всех его старческих странностях, удалось заручиться согласием совсем неглупого Никиты, который, к тому же, был моложе ее как ни как лет на десять… Просто однажды утром Никиту привели, чтобы именно у нас на квартире произвести необходимые манипуляции. Что касается соответствующей регистрации, документов из загса, то Луиза и Наталья совершили формальности заранее, и дело оставалось за торжественными церемониями. Пока «готовили невесту», его усадили на стул в моей комнате. По такому случаю Наталье удалось уговорить отца переодеться. Вместо ужасного засаленного халата, тщательно отутюженный, хоть и весьма тесный старомодный костюм, белая рубашка, галстук, платок в нагрудном кармане. И для пущего шика цветок в петлице. Если бы не этот цветок, можно было бы подумать, что его собрались положить в гроб. Никита никого вокруг не узнавал, постоянно лез в карман за какими-то таблетками. Я с изумлением увидел, что в коридоре промелькнула поповская ряса. Они еще и священника пригласили! Когда ненадолго мы остались в комнате вдвоем, Никита вдруг словно очнулся от забытья и зашептал мне, что женится на старухе исключительно ради своей Натальи, и горячо просил меня это понять. Уверял, что это к лучшему. Что-то шептал о «наследстве». Я лишь пожимал плечами. Понять все это было очень мудрено. Говорить же о нашей «сделке», о машине было и подавно не время. В этот момент из кухни доносились плеск воды, почти девическое хихиканье старухи Цили и невнятный бас батюшки. Одно пуще другого. Как самого почетного гостя, ждали Владимира Николаевича, но тот сообщил, что подойдет позднее и чтобы начинали без него. Прежде чем совершить венчание по православному обряду, Цилю, которая считалась не то атеисткой, не то иудейкой, надо было окрестить. Ее поставили в тазик посреди кухни и поливали при помощи ковшика святой водой, которую подливали в известную кастрюлю из специально доставленной пластиковой канистры. Сожгли на свечке клок старухиных волос. «Отрекаешься от дьявола?» – слышался глухой голос батюшки. «Гым-гом-гам!» – противно хихикая, пищала Циля и плевала на пол. «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…»

Мне вспомнилось, как летом, когда мы валялись на чудесной мягкой травке у Москва-реки, Наталья предложила меня окрестить. Тогда, ради нее, я был готов сделать что угодно. Я бы, пожалуй, и теперь сделал что угодно, – ведь, как выяснялось, предварительно не окрестившись, я не мог рассчитывать, что мы самым серьезным образом поженимся, то есть обвенчаемся, – только теперь это выглядело еще более нелепо…

Никита, которому, видимо, все-таки тоже приходили мысли о вопиющей нелепости всего происходящего, о ловушке, вдруг попросил меня вывести его из квартиры, проводить хотя бы до лифта, чтобы спастись бегством, – начал вставать со стула. «А что, для женихов это обычное дело!» – бормотал он. Я был не прочь оказать ему это дружескую услугу, но тут в комнату хлынули тетки под предводительством священника. В толкотне-суете я не очень хорошо успел его рассмотреть, но что-то необъяснимо неестественное, подозрительное сквозило во всем его облике. Огромная пегая бородища. Очки в тяжелой черной оправе. «Может, мне притвориться, что со мной удар?» – в отчаянии шептал мне Никита. Что я мог посоветовать? Как бы он у него и взаправду не случился!..

Никиту подняли со стула и под руки повели к «невесте». Обряд венчания совершили там же, на нашей кухне, весьма поспешно, – видимо, учитывая престарелый возраст «молодых». Пока кто-то из них, расчувствовавшись, не опрокинулся в «коллапс». Слегка покадив, батюшка обвенчал «молодых» и проследил, чтобы им помогли надеть обручальные кольца. Я хотел повнимательнее к нему присмотреться, но народу успело набиться множество, многие стояли в коридоре, и я так толком его не рассмотрел.

Но немного погодя я оказался как раз около него и между прочим поинтересовался, а не мог бы он и меня окрестить.

– А вы, молодой человек, хотя бы знаете «Отче наш»? – строго спросил батюшка.

– Отче наш, иже еси на небесех…

– Молодец. Можно окрестить.

– Как, – пробормотал я, – так сразу? В тазике? На кухне?

Спросил, а сам взглянул на Наталью. Та прижала ладони к щекам. Я совершенно не понимал, что выражает ее взгляд, но взгляд словно что-то кричал о чем-то. Потом, словно не выдержав, Наталья вообще отвернулась. Была чем-то расстроена? Странно, она так хотела, чтобы я, наконец, окрестился. Может быть, просто не хотела влиять на мое решение? А может быть, я просто не вовремя влез с таким предложением?

– Нет, не в тазике, – невозмутимо отозвался батюшка и взял меня за руку, – мы тебя нарочно в ванну окунем. Согласен?

Все вокруг одобрительно загудели. Я снова попытался отыскать глазами Наталью. Я искренне полагал, что мое решение креститься должно ее обрадовать. По крайней мере, на фоне этого жалкого, если не издевательского обряда венчания стариков. Вот если бы мы с ней могли бы обвенчаться! Если бы она согласилась. Жаль, что мы заранее обо всем не договорились. Это могло бы быть двойное венчание.

Зашумела напускаемая в ванну вода. От воды поднимался легкий пар. Словно я собрался принять ванну. Потом у меня в руке появилась зажженная свеча. Батюшка произносил молитвы, но я не понимал ни одного слова. У меня в голове пронеслось, что прежде я бы и вообразить себе не мог себя в этой странной роли. Все еще пытался обдумать происходящее, или хотя бы проследить, вникнуть в то, что со мной происходит. Но мысли совершенно спутались.

В маленьком помещении ванной звуки искажались до неузнаваемости. Краем глаза я поглядывал на бубнящего батюшку и тут же смущенно отводил глаза. В голову лезли глупые мысли: его огромная, торчащая в разные стороны пегая борода казалась приклеенной, но свалявшиеся рыжеватые волосы лежали, как парик, или, вернее, загибаясь, свисали по бокам, словно опущенные меховые уши шапки-ушанки, не хватало лишь тесемок. И, конечно, у меня не было ни времени, ни возможности раздумывать о правильности совершавшегося им ритуала – подробностях, последовательности и так далее. Я услышал, как то тут, то там, лязгнули ножницы, отстригая прядки волос. Я автоматически повторял то, что от меня требовалось: крестился, кланялся, целовал крест. Единственная мысль, которая въелась с самого начала: что же это, когда дойдет до окунания, мне придется оголяться целиком под любопытными взглядами всей компании? Хоть бы их удалить из ванной! Я совсем не был уверен, что в последний момент не откажусь категорически… Но обнажаться не пришлось. То есть батюшка велел лишь снять рубашку. Не успев сообразить, что к чему, я шагнул к ванне, а он, схватив меня за шею и нагнув, троекратно окунул в теплую воду. Тут же мне в руки сунули полотенце, чтоб вытираться. В уши залилась вода, в глаза, видимо, откуда-то попало мыло, поэтому на некоторое время я вообще оказался практически слеп и глух, чувствуя себя чрезвычайно глупо. Но еще глупее я почувствовал себя, когда, запоздало спохватившись, взволнованно пробормотал:

– А как же крестик?.. Нужен крестик?

– После купишь, – спокойно сказал батюшка. За его запотевшими от влаги очками в тяжелой оправе глаз не было видно совершенно.

Пока я тер полотенцем мокрые волосы, надевал рубашку, ванная опустела. Компания уже шумела в коридоре вокруг «молодых». Что и понятно: мое крещение стало попутным развлечением, а главным событием оставалась «свадьба». Шум, смех, поздравления, толкотня, суета вскипели с новой силой. Я растерянно озирался вокруг, словно пытаясь что-то сообразить, но что именно не мог вспомнить. На этот раз Наталья находилась в самой гуще. Нечего было и думать, чтобы перекинуться с ней хоть словом. Я оглянулся в поисках батюшки, но, странное дело, тот уже куда-то исчез, не оставшись к застолью. А жаль, у меня мелькнула желание обсудить с ним кое-какие религиозные вопросы.

Все потянулись в Цилины комнаты, где красовались накрытые столы. У меня не было никакого желания наблюдать продолжение, но тетки и меня потянули к столу. Понимая, что они не отстанут, пришлось плестись за всеми. Да и Наталья была там. Но теперь в мою сторону вообще не смотрела. А я, конечно, надеялся, что хотя бы подойдет и поздравит меня с крещением. Кажется, я догадывался, что с ней сейчас происходит. Даже это мое неожиданное крещение ничуть ее не приободрило. В последнее время она действительно стала какой-то отрешенной и невеселой. И, в отличие от других, ничего остроумного не находила в сегодняшнем мероприятии с женитьбой престарелого отца. Неужто ждала подвоха и насмешек? Но ничего особенно скабрезного, слава Богу, не случилось. Евгений, было, попытался крикнуть «горько!», но Кристина его больно ущипнула.

Наконец явился с поздравлениями сам Владимир Николаевич. В тех же тяжелых роговых очках, кстати, точь-в-точь, как у исчезнувшего батюшки. У меня промелькнула мысль, а не он ли и был переодетым священником. Но это, конечно, была бы уже полная несуразица. С важным видом вручил старухе Циле превосходный букет разноцветных роз, а старику Никите продолговатый и весьма тугой конверт с деньгами, в направлении которого старуха успела из-за своего букета завистливо вытянуть шею. Никита тут же запрятал конверт поглубже… Кажется, ожидали также и сановитого Аркадия Ильича, но так и не дождались. А может быть, насчет Аркадия Ильича я что-то напутал, и его вовсе не ожидали…

В остальном «свадьба» напоминала празднование именин или Нового года. «Молодые» скоро утомились. Владимир Николаевич все шутил, что «молодые» непременно должны остаться вдвоем. Как замену «брачной ночи», их отвели на балкон, где они вместе покормили голубей и вовсе обессилили. Никита упросил Владимира Николаевича милостиво его отпустить. Тогда каждого из «молодых» отправили восвояси. Старуху Цилю, уже слегка впавшую в забытье, уложили спать в дальней комнатке, а Никиту отвела домой Наталья. Я бы с удовольствием помог ей, но, к сожалению, в этом ей уже взялась помогать Луиза.

Словом, если «брачное» мероприятие и было затеяно исключительно ради странной забавы, то в результате оказалось не таким уж веселым, как рассчитывали. Зато поели хорошо, и выпили очень крепко. Расходы взял на себя наш солидный «филиал» в лице щедрого Владимира Николаевича.

* * *

Наступила особенно глухая и депрессивно темная пора года – ноябрь. С пространством и временем происходило что-то странное. Я перестал ощущать их протяженность. День за днем за окном падал бесконечный мокрый снег, который плохо таял, а на улице высоко стояла рыхлая пегая жижа. То примораживало, то расползалась слякоть. Так сказать обострение вирусных инфекций и психических патологий.

Естественно, все наши предпочитали безвылазно колготиться в квартире. Говорили нервно, кряхтели, чихали, хлюпали носами. Компанию это ничуть не смущало, собирались по-прежнему. Дедушка с бабушкой часто хворали, едва ползали. Кира и прочие тетки тоже прихварывали, ходили замотанные в ворох платков и шарфов, хотя батареи жарко топили и было душно. Пахло горчичниками и валерьянкой. Докторша Шубина, которая все эти дни также ходила в белой марлевой повязке, то и дело изрекала свое дурацкое «Клизьмочку поставьте!». У энергичного Евгения, ходившего посреди прочих гордо и молодцевато с марлевой повязкой поперек физиономии, случилось такое расстройство желудка, что и он приуныл.

Наталья, слава Богу, была здорова, хотя и постоянно занята: за всеми ухаживала, заботилась о ком только возможно. От меня явно старалась держаться подальше. Однако иногда мы все-таки могли переброситься несколькими словами. Внешне, в общем-то, вела себя абсолютно нормально. Я уже не пытался ее ни в чем разубеждать, но чрезвычайно тягостно было время от времени слышать от нее то о том, что, якобы, «открыли» какое-то новое русское евангелие («Ты должен знать, Сереженька!..»), то ловить на себе ее переполненные благоговения взгляды. Луиза абсолютно перестала меня интересовать. Кто-то сказал, что она теперь с Германом. Когда я видел Наталью под руку с ней, то ловил себя на мысли, что теперь и мне начинает казаться, что не Луиза старается походить на Наталью, а Наталья на нее. С невеселой иронией думал, что, может быть, у меня настолько ослабели мозги, что я уже забываю, как это есть на самом деле. Возможно, у всех ослабели мозги. Про Цилю я и не говорю. Старуха после «брачного» мероприятия и вовсе помешалась. Почти никого не узнавала, растрепанная слонялась по квартире, а по ночам по обыкновению путешествовала в туалет в голом виде, приводя компанию в изумление. И все верещала что-то нечленораздельное. То ли кому-то угрожала, то ли жаловалась. Узнавала лишь Наталью, все призывая ее, вопя дебильно: «Ай, мамочка, мамочка, погладь мне ноженьки!..», и, как ни странно, Владимира Николаевича, – на которого взирала с необычайным подобострастием, еще страннее подмигивала своими выпученными, как пузыри, глазами, но, правда, называла то Владимиром Николаевичем, то Аркадием Ильичом и, приседая, за что-то благодарила.

Об Аркадии Ильиче ничего сказать не могу, а вот на Владимире Николаевиче темная пора явно сказывалась. Он тоже стал подвержен резким перепадам настроения. Шутил лишь с женщинами и старухами. В фаворитах-помощниках у него ходил только Евгений, который оттого боялся его ничуть не меньше остальных. Может быть, больше. С Натальей, которая трепетала при нем, Владимир Николаевич говорил, хоть и начальническим тоном, но с прежней корректностью. Молодым же сотрудникам доставалось изрядно. То держал себя как обычно, вполне корректно, сдержано, а то вдруг мгновенно, словно отравой, наливался какой-то патологической злобой, почти бешенством. Слюной брызгал. Как я заметил, с некоторых пор вообще стал закручивать гайки – поучал, грозил. То и дело посреди самого обычного разговора цеплялся к кому-нибудь, принимался в своей витиевато-иезуитской манере распекать – за леность, за то, что редко появляется в офисе, за разгильдяйство, – причем совсем не по-свойски, не домашнему. Грозил «сдать в сапоги», то есть лишить «брони» и отправить в армию. Мол, уже и место службы приготовлено, самое что ни на есть гиблое – бритые сержанты, издевательства, в общем, все прелести жизни. Цепляться цеплялся, якобы в интересах дела, но у меня было такое ощущение, что все это как-то злобно-формально, что реальная «польза дела» его сейчас мало интересует. При этом как-то конвульсивно, словно едва сдерживаясь, с ненавистью косился. В такие моменты я старался думать о чем-нибудь отвлеченном…

Между прочим произошло нечто удивительное. Но, что еще удивительнее, – никто из наших этого не то чтобы не замечал, но все воспринимали как будто так и нужно. Не говоря уж, чтобы удивиться…

На торце нашего дома смонтировали громадное-прегромадное изображение Натальи, вроде рекламного щита или постера-коллажа, в раме с неоновой подсветкой. Великолепное, эстетское, несколько десятков квадратных метров цветное изображение, совершенно идентичное тем, что были вывешены в «мавзолее». Однако на обычную уличную рекламу, какую часто помещают на фасадах и на крышах зданий, это мало походило. Никаких слоганов или ярлыков. Просто лицо. Сверху действительно красовался развернутый государственный флаг, а рядом поблескивала фирменная эмблема-знак, хорошо знакомая мне по интернету.

Я выходил ночью во двор, стоя чуть не по щиколотку желто-серой каше, чувствуя себя лилипутом, смотрел снизу вверх на этот громадный прямоугольник, сияющий на фоне черного неба. Конечно, с такого близкого расстояния нельзя было рассмотреть лицо. Достаточно было просто стоять под этим странным сюрреалистическим сиянием, которое излучалось словно из какого-то другого пространства.

А еще немного погодя вдоль набережной и проспекта стали появляться подобные щиты-плакаты, подсвечиваемые днем и ночью, – с теми же чудесными медово-золотистыми глазами. Теперь они были повсюду – в коммерческих телевизионных заставках, музыкальных роликах, обложках и так далее. Ни больше, ни меньше – растиражированный супер-секс-символ всей нации!

Но однажды Владимира Николаевича все-таки прорвало. Напустился на меня, говоря, что нет, так не годится, неужели я думаю, что мне позволено получать зарплату и плевать на обязанности, не появляться в офисе, что меня приняли на службу, и теперь лишь бы перезимовать, откосить от армии.

– А может, ты думаешь, что ты в каком-то особом, привилегированном положении? Ничего подобного! Если понадобится, тебя, ничтожество, как любого другого, употребят. Ты мне принадлежишь, от меня зависишь!

Я до того удивился, что не знал, что и ответить. Если уж на то пошло, то он сам распорядился, чтобы я так сказать «вникал» и «осваивался» и при этом мое присутствие в офисе совершенно необязательно. Я только раскрыл рот, чтобы заметить это (а по сути дела чуть было не начал оправдываться), как вдруг так же внезапно Владимир Николаевич прервал поток обвинений, развернулся и отошел. Погода!..

Впрочем, после этого случая персонально ко мне он больше не обращался. Но я чувствовал, что, если он цепляется к другим, то, конечно, имеет в виду меня. Ядовито намекал, что «некоторые» (то есть я) рассчитывают на родственные связи, на особое отношение, на унизительную опеку и благодеяния. Глядя на него, я иногда думал: ну он же, просто больной человек! Готов был воскликнуть, что мне наплевать на его «опеку и благодеяния». Но, справедливости ради, приходилось признать, что в последнем он был не так уж не прав. То есть я действительно рассчитывал на особое отношение, пользовался этим. Хуже всего, что эти его выступления как нарочно происходили при Наталье. «Ты только помалкивай!» – умоляюще показывала она. А я уже и сам не знал, что мне противнее – этот человек в роговых очках или я сам. И до того мне сделалось гадко, что в очередной раз я тоже не выдержал.

Все сидели за чаепитием. Владимир Николаевич помахал в воздухе какой-то бумажкой, которую держал двумя пальцами, сообщив, что вот, дескать, прислали очередную повестку из военкомата. Видно, никак не пометят во всех своих списках, что отныне я «принадлежу» другому ведомству. С этой повесткой он тут же наклонился к нашему доброму майору, по-свойски потрепав по плечу с погоном, попросил, чтобы майор распорядился в своей конторе, чтобы «Сереженьку больше не дергали, не отрывали от работы». При последних словах презрительно-брезгливо усмехнулся.

– Думаешь, у меня за их, засранцев, сердце не болит? – вздохнул майор, видимо, собираясь разорвать бумажку.

– Разрешите! – попросил я и, выхватив ее у него из рук, сунул в карман.

За моей спиной послышался ехидный смешок Владимира Николаевича.

На следующий же день, никого не предупредив, я нарочно отправился в военкомат, чтобы «сдаться». Записаться в «добровольцы». Я заявил, что вообще отказываюсь от брони, увольняюсь из «филиала» и готов подписать соответствующие бумаги.

В военкомате как раз формировали какую-то дополнительную партию рекрутов и моей глупой выходке несказанно обрадовались. До того обрадовались, что водили меня показывать запертым на призывном пункте рекрутам – в качестве конкретного образца патриотизма и сознательности. Рекруты хмуро смотрели на меня, потом крутили пальцами у виска. Но тем из них, кто не желал усваивать уроки патриотизма и сознательности, дежурные бритоголовые сержанты раздавали затрещины. Затем меня все-таки заперли вместе с остальными. На всякий случай.

В тот же день я прошел медкомиссию. Меня признали годным и тут же стали оформлять на отправку. «Тебе в армии понравится!» – ухмылялись сержанты, а я почти сразу стал жалеть, что совершил этот странный поступок. Кому и что я хотел доказать?.. Но я не только не успел пасть духом, но и хотя бы оглядеться. Непосредственно перед отправкой партии рекрутов, меня вызвали к начальству. На этот раз за столом сидел один добрый майор.

– А ты молодец, Сереженька, – похвалил он. – Я вас, засранцев, за это и люблю… Только ничего у нас с тобой не получится. Вот какое дело.

– Какое еще дело? – сразу вспылил я.

– У медкомиссии сомнения. У тебя ведь и мамочка того, померла?

– При чем тут? Я-то здоров. Меня только что признали годным. Какие сомнения?

– Я ж не доктор. Но какая-то болезнь у тебя, говорят, нашлась. Негоден ты, стало быть.

– Чепуха! – загорячился я. – Я абсолютно здоров!

Поскучнев, майор сосредоточенно полистал какие-то бумаги.

– Ихний докторский почерк никогда не разберешь. Вот, кажись, пишут: надо обследоваться. Сверхценные идеи у тебя какие-то, что ли. Ты, может, в поликлинику обратись.

– Тут какая-то ошибка, – пробормотал я, сбитый с толку. – Они сказали, что меня отправят.

– Да у тебя ж опухоль в мозгу, сынок, – вдруг решительно выдохнул майор. – Нельзя с опухолью в армию. Иди, значит, домой.

– Что?! Какая опух-х..

Ошарашенный, я вышел из кабинета и, бухнувшись на стул в коридоре. Еще некоторое время сидел в прострации. Мимо меня как раз вели по коридору рекрутов. На погрузку в автобус, затем на вокзал. Увидев меня, они стали презрительно смеяться: «Вы только поглядите: антисимулянт!..» Я уже и сам не знал, веселиться мне или огорчаться. Но я не сомневался, что тут не обошлось Владимира Николаевича.

Дома, естественно, ничего не рассказал. По лицу или отношению Владимира Николаевича абсолютно ничего не заметил, никакого подвоха, сколько ни присматривался. Даже засомневался, действительно ли тут замешались его интриги.

С другой стороны, если он ни при чем… может быть, у меня и впрямь со здоровьем большие проблемы? И я действительно неизлечимо болен? Они что-то говорили о маме. Может быть, наследственное? Меня как током ударило: оказывается, я – смертен!

Чем больше я думал о случившемся, тем мрачнее представлялось мне мое положение. Какие-то «сверхценные идеи». Симптомы. Мозги «деформированы», следовательно, возможны расстройства сознания, тому подобное. Я пытался почерпнуть кое-какие специальные медицинские сведения из интернета, но это нагнало на меня еще большую тоску. Ощупывал себя, прислушивался к себе. Я стал анализировать, о каких сверхценных идеях в моем случае могла бы идти речь. Чего-чего, а этого добра у меня всегда было хоть отбавляй.