Читать книгу "Последний русский. Роман"

Так легко заговорить с этим Божественным голосом. Всякий может проделать этот элементарный эксперимент. Я сам проделывал его не раз. Когда не знаешь, как поступить, не понимаешь, хорошо или плохо ты поступил, – не нужно напрягаться, чтобы ясно и точно сформулировать самый запутанный вопрос. И вот он – уже ответ на этот вопрос – уже здесь, пронзительно ясен, лежит перед тобой, как на ладони. Это поразительно! На самые сложные вопросы всегда простой, а главное, всегда однозначный и практический ответ. Все что необходимо – наше собственное желание знать, хотя бы малейшее. И тогда это уже будет не абстрактная точка зрения, не какой-то умозрительный нравственный закон, с которым ты сопоставляешь собственное мнение, а настоящий, живой собеседник. В нашей воле заговорить с ним, в любой момент услышать его голос.

А это и есть – говорить с Богом. Он и есть этот «собеседник».

В такие моменты, хоть и не подавал виду, я, наверное, был близок к трансу. Мне казалось, что открывается сияющий «вход», блещет чудесный свет, возвещающий об абсолютной истине.

Однако, вместо света, вот он – всегдашний ядовитый «контрольный вопрос»:

– Ну и что? Оттого, что я «вычислил» существование этой третьей реальности – разве что-нибудь изменилось для меня самого? Должен признаться: ровным счетом ничего!

– Это действительно коварный вопрос… – признал Аркадий Ильич. – Может быть, изменилось. Наверняка изменилось. Другое дело, способен ли ты это заметить. Ведь ты присматриваешься, ищешь изменений в самой своей душе. Вот если бы ты смог взглянуть на себя прежнего. Хотя бы на вчерашнего. Тогда бы ты мог сравнить, увидел разницу. Может быть, изумился, что все в тебе и в твоих представлениях до такой степени переменилось… Но если знание о себе состоит лишь из того, что ты каждый день разглядываешь себя в зеркале, то, конечно, будет казаться, что ты абсолютно не меняешься. Чтобы познать себя, люди пишут дневники, фиксируют свои взгляды, ощущения, медитируют… Ого! Это огромная работа! Только так можно оценить, до какой степени ты переменился. Причем иногда перемены до того поразительны, что едва верится, что ты когда-то действительно был таким, мог испытывать то, что испытывал… Да и что тебе от этого знания, Сереженька? Вспомни свою же логику! Речь идет о внутреннем «я». А оно каждое следующее мгновение уже совершенно новое. Для него все «собственные» мысли и ощущения – что-то постороннее, отколовшееся, уплывающее. Если ты делаешь о чем-нибудь умозаключения, то это само по себе указывает на то, что эти умозаключения – не «я». Как в пословице: «свиста пули, которая убьет, не услышишь»… Хотя, – продолжал Аркадий Ильич, – есть простой способ доказать, что ты все-таки меняешься. Причем иногда меняешься с огромной скоростью. Это – твои собственные представления, теперешние суждения, ощущения. Разве они меняют друг друга до полной противоположности? То, что еще секунду назад казалось истиной, кажется глупостью…

Аркадий Ильич отлично все понимал. Тут сомнений не было. Он делал замечания и добавления, которые очень удачно встраивались в ход моих рассуждений. Более того, те мысли, которые мне самому вдруг начинали казаться не только корявыми, но и наивно-глупыми, он выслушивал с большим интересом, отмечал как наиболее ценные. Ободренный, я возвращался к ним, открывал новые связи и вопросы.

Что ж, не исключено, что существует какой-то принципиальный запрет на познание – невозможность жонглировать истинами да еще и наблюдать себя со стороны, – как знания тебя меняют. Истина (если уж ты на нее сподобился) – это уже ты сам, и ты никак не выскочишь из себя, посмотреть на результат своего преображения… Но если и не дано этого осознать, начинаешь действовать, чувствовать, мыслить иначе. Прошлые представления и поступки кажутся не только другими, но и, по меньшей мере, странными, не свойственными тебе. Даже удивительно, что ты когда-то мог думать и поступать иначе!

Еще недавно, когда, в прямом и в переносном смысле, я находился в той ужасной маленькой комнатке, из которой не видел никакого выхода, никакие научные и философские истины, вместе взятые, не убедили бы меня в существовании каких-то других пространств. То есть формально другой мир, конечно, существовал, я знал об этом, – но любые сведения о нем были умозрительными и никчемными. Что же произошло потом? Еще один «щелчок»? Не верящий ни во что, я каким-то чудесным образом «вдруг» открыл дверь и вышел, действительно обнаружив себя в другом мире. Злосчастная комнатка была лишь ничтожно малой его частью. Почему я не сделал этого раньше? Не верил, что есть выход, и потому был слеп? Это пришло как дар, как прозрение? Или было запрограммировано?

Я много думал – об этом. Не только о «запрограммированности» судьбы в целом, но каждого шага и вздоха. О том, что любой поступок является результатом каких-то причин и следствий. Даже если желая доказать существование, продемонстрировать свою свободную волю, я «спонтанно» совершу какое-то действие – просто хлопну в ладоши, – ничего этим, конечно, не докажу и не продемонстрирую. Хотя бы потому, что поступлю так, как должен поступить, как не мог не поступить, доказывая это…

Значит, жизнь – сплошная запрограммированность. С этим невозможно спорить. И совершенно не важно, насколько сложно просчитать теоретически (в духе Ньютона) все варианты, все цепочки причин и следствий, из которых складывается судьба. Но важно принципиально знать, что прямая всеобщая связь (хоть и чрезвычайно запутанная) существует, а следовательно, «свободная» воля, спонтанная, несводимая ни к чему другому и не просчитываемая, а вместе с ней и само понятие «случайности» и «неожиданности», – еще одна иллюзия. Человек и не может принадлежать самому себе. Общий план мира находится за пределами его понимания. Скачущей в колесе белке тоже кажется, что она свободна. Но ее «свободная воля» – лишь недостаток знания о ситуации, в которой она находится. Забавный парадокс – предопределенность проявляется даже в том, что кому-то суждено понять, осознать, что все предопределено, а кому-то нет…

И, конечно, самое впечатляющее доказательство запрограммированности человеческой жизни – Смерть. Единственный результат, который всегда известен заранее.

Какой практический вывод? Полная покорность судьбе? Делай то, что можешь, и желай то, чего желаешь?.. Однако следование этому правилу ничего не меняет. Не избавляет от сомнений. Да, собственно, и это тоже запрограммировано – невозможность покориться судьбе.

Но все-таки это знание не совсем бессмысленно. Из удушающей логики причин и следствий вытекает условие совершения поступка – необходимость обладания достаточной энергией. В этом смысле та же Смерть – не что иное, как полное отсутствие энергии.

Впрочем, обладание определенной энергией – тоже заданность. Как известно, и кирпич, падающий на голову не может считаться случайностью. Казалось бы, всего только и нужно, что обойти роковое место. То есть, если человек осведомлен, оснащен специальными средствами прогнозирования, то он обойдет опасное, или, по крайней мере, позаботится о соответствующих мерах безопасности. Проще говоря, подстелит соломки. Это, опять-таки, не отменяет принципа предопределенности.

Но еще интереснее – человеческая психология. Кирпич, падающий на голову, не вызывает эмоций, не становится сам по себе объектом ненависти. Страшатся, ненавидят не кирпич, а некую «судьбу». Так что «судьба» – по сути внешняя проекция собственных чувств и представлений, а чувство предопределенности – своеобразный психологический двойник внутреннего «я». В конце концов, обыкновенная глупость – та же разновидность неосведомленности, а, следовательно, индивидуальная судьба. Часто именно глупостью, а не умом, объясняются чересчур сложные психологические построения и мотивы, из которых люди пытаются вывести те или иные события. Для одних судьба элементарное перемещение фишек, для других изощренная психология.

В любом случае, собственная судьба всегда – замкнутый круг. Зато по отношению к другим, особенно если, в отличие от других, человек снабжен упомянутыми специальными средствами и соответствующей информацией, ситуация иная. Такой человек способен вмешиваться в жизнь других так, словно ею распоряжается сама судьба. Кем он ощущает себя по сравнению с остальными? Инициатором? Богом? Это наводит на мысль о разумности своеобразной расово-энергетической классификации людей. Точнее, о существовании общества – по типу кастового, состоящего из «высших» и «низших». Многослойного, как мироздание в древних эпосах, словно состоящего из системы абсолютно замкнутых сфер со своей непререкаемой иерархией.

Мир неоднороден. Разделен на высшие и низшие сферы. Власть транслируется от центра вовне. А сам центр есть не что иное, как Первопричина, управляющая всем, что его окружает. Религия называет его Богом, а математика центром координат…

– Может быть, – улыбнулся Аркадий Ильич, – стоит протянуть руку – и мы коснемся этого Центра и Первопричины?

И, действительно протянув руку, хлопнул меня по плечу. Подобные его комментарии приводили меня в восхищение.

В самом деле, где расположен этот Центр, от которого, словно волны в океане, распространяются все «причины и следствия»? Кто сказал, что он должен непременно сиять где-нибудь в недосягаемо мистических областях – на небесах у Бога или в каком-нибудь запредельном 17-м измерении?.. Нам уже известно, что обе реальности слиты воедино. Следовательно, и Первопричина находится здесь – в нашем мире!

Более того, может быть, непрерывно перемещаясь, блуждающая, как светлячок в ночи, Центр-Первопричина способна воплощаться в любой точке, в виде любого материального объекта.

А любопытно было бы узнать, что она из себя представляет!.. Может быть, это какая-нибудь капля дождя, которая, падая, управляет судьбами всей вселенной? Или дуновение ветра? Или червячок, птичка, мышка? Почему бы и нет? Какой-нибудь муравей, заползший человеку в рукав. А может быть, сам человек?!

Находясь среди нас, сам того не понимая, самый обычный, он в действительности является Первопричиной всего сущего. И, что бы мы ни делали и ни чувствовали, – наша судьба лишь следствие его поступков.

Однажды Аркадий Ильич воскликнул:

– Ого! Если бы только в мои 18 лет я знал и понимал эти вещи!..

Заметив мое удивление, и смущение, сам ничуть не смутился, только голос его сделался ужасно печальным.

– Когда-то, и мне казалось, что я ужасно близок к истине, – сообщил он. – Читал мудрые книги. Себя изучал. И со мной происходили определенные трансформации. У меня была одна хорошая теория. Тоже выношенная и прочувствованная. Еще одна утопия. В ней заключалась единственная надежда – моя и всего человечества…

Возникла долгая пауза. Искренне посочувствовав, я спросил:

– А теперь? Что с этой хорошей теорией?

Готов поклясться, что именно этот мой искреннее сочувственный тон произвел на него совершенно неожиданный эффект.

Во взгляде Аркадия Ильича промелькнуло совершенно несвойственное для него выражение. Словно проступил облик какого-то другого, знакомого человека… Именно знакомого! Но чей?

Это длилось какую-нибудь тысячную долю секунды. Голос Аркадия Ильича зазвучал как всегда – спокойно-преспокойно.

– Я с удовольствием тебе об этом расскажу.

– Да ты меня слушаешь ли? – с вежливой улыбкой спросил Аркадий Ильич. Наверное, у меня был слегка рассеянный вид.

– Конечно! – поспешно кивнул я.

– Нет, правда, – оживился он, – тебе будет интересно об этом узнать!

Лет в 17—18 в душе Аркадия Ильича произошел какой-то чрезвычайно важный перелом. Он вдруг ужасно полюбил добро. Именно полюбил. И в практическом смысле и, если так можно выразиться, эстетически. Вдруг почувствовал, как это было бы здорово, красиво, романтично и, наконец, оригинально – сделаться по-настоящему добрым человеком. Пожалуй, момент выбора между добром и злом – нормальный этап созревания каждой личности.

Это вовсе не значит, что он рос таким уж правильным, идеальным юношей. По крайней мере, всегда понимал, что и зло может быть красивым и романтичным. Не говоря уж о том, что многие отрицательные качества способствуют самоутверждению, укрепляют характер. Особенно, в практическом смысле. Будучи юношей наблюдательным, также обращал внимание, что добрые, приветливые люди часто выглядят глуповатыми, и не почему-то внушают особенного уважения. Тогда как мрачно-злые почти всегда умны и часто уважаемы.

Почему же избрал добро? Наверняка можно найти рациональное объяснение. Кое-какие обстоятельства семейной, личной жизни, конечно, сказались. Растравили ли в нем жалость и сочувствие? А может, наблюдал рядом с собой образцы нравственного поведения?.. Автобиографические подробности не так важны. У всех, конечно, они свои неповторимые, но если обобщить – по сути одно и то же. Тут логичнее применить эти самые теории о предопределенности и запрограммированности.

А может быть, просто повлиял общий настрой в стране. Сейчас, должно быть, трудно представить, но в его время добро прославлялось на все лады, пропагандировалось. «Человек человеку друг» и тому подобное. Теперь-то все иначе. Добро осмеивается, как позорный признак слабости и вырождения. Честность и верность – глупость. Способность к сочувствию, совестливость – душевные уродства. Искренность и открытость – дурное воспитание. А целомудренность ставит крест на сексуальной привлекательности… Об этом Аркадий Ильич рассуждал почти с грустью.

Пусть лицемерно, пусть омерзительно лизоблюдски, но в пору его юности нравственные правила, прекрасные добродетели провозглашались-превозносились, а эгоизм и ненависть громогласно осуждалось. И, может быть, именно оттого, что лицемерно и лизоблюдски – особенно сильно и глубоко на него подействовало, словно он обиделся за добро. Кто знает, может быть, он принадлежал к тому последнему поколению, когда молодые были способны на подобный выбор, решали глобальные вопросы о добре и зле. Теперь это выглядит не только нелепо-старомодно. Просто непонятно.

А тут еще религия увлекла. Если только «увлекла» подходящее слово. У нас в истории это явление циклическое: от маниакального атеизма – до истерической религиозности. Люди сами не знают, чем увлечены – не то религией, не то мистикой Не то инопланетянами или еще невесть какой чертовщиной. Впрочем, в его случае – самая настоящая религия. Он-то увлекся гораздо раньше общей моды. То есть, опять-таки, вовсе не утверждал, что сделался образцовым христианином. По крайней мере, досконально разобрался в предмете, почитал, поговорил с людьми. И, можно сказать, совершенно сознательно принял христианскую идею. Более того, именно наше русское православие, которое счел наиболее достойным.

Другое дело, что если уж прозреешь в этом религиозном смысле, то многое начинает жутко резать глаз. Прежде всего он обнаружил, до чего жесток и равнодушен народ. И лукав. «Любить всех» – значит, никого не любить. Считают себя духовными личностями, устремленными к добру, нравственности, но и по дороге в храм, проходят мимо нищих матерей с чумазыми детьми, калек, убогих, лежащих на мостовой и так далее. Единственное на что способны: мысленно помолиться, чтобы Господь помог несчастным. И при этом думают, что идут к Богу!.. А уж как бывало обидно, до слез, когда пошла массовая профанация, всяческое извращение такого серьезного предмета, как религия и вера. Но его, опять-таки, это только больше укрепило.

Избрав добро, он начал размышлять о грядущем великом разделении-расслоении человечества, – может быть, на две отдельные расы. Теория, конечно, наивно юношеская, не претендующая на глубину и научность, мало ли таких спекулятивных гипотез, но именно она подвела его другой, гораздо более впечатляющей идее, о которой он и хотел мне поведать.

И правда, в истории человечества можно обнаружить признаки того, как на фоне общей массы возникает и утверждается совершенно особая группа – так сказать «добрых людей». Пожалуй, их можно назвать «новыми», – ведь первоначально людям были скорее свойственны дикие и жестокие нравы, чем гуманизм. И особенно это сделалось заметным с возникновением христианства. Мир сразу разделился на «христиан» и «антихристиан».

Собственно на религии застревать не стоит, – чтобы не увязнуть в общих рассуждениях об «истинно верующих» и только называющих себя таковыми. К тому же понятия добра и зла заметно шире религиозной догматики. Может быть, коренятся в самой человеческой природе. Добро, доброта не привита человеку через воспитание, а существует в нем изначально, – буквально материальное, – как некий анатомический орган. Тут действительно что-то вроде расовой теории. «Новые» – особая ветвь человеческой эволюции. Вот-вот появятся люди (во все возрастающем количестве), готовые ради блага другого пожертвовать чем угодно, самой жизнью, – причем без всякой выгоды, сознавая, что жертва заведомо напрасна и не будет оценена.

Однако первые «опыты» с добром привели молодого человека к печальным, хотя вполне предсказуемым выводам. Все уперлось в проблему элементарного выживания. В диком материальном мире «новые» беззащитны, как неоперившиеся птенцы, выпавшие из гнезда, несомненно, подвергаются выбраковыванию. Со времени Иисуса Христа мало что изменилось. Если бы «новые» были жизнестойки, то, наверное, уже выделились бы в отдельные общины, образовали целые государства. Они бы сияли, маня и удивляя нас. Но ничего подобного, увы, не наблюдается. А наблюдается совсем обратное: они обречены, все общество, весь мир обрушивается на них, считая их безусловно опасными, вредными выродками, вроде мутантов. А мутанты, как известно, истребляются в популяции с особой жестокостью.

Но, подобно тому, как я искал и размышлял о «входе», так молодой Аркадий Ильич зациклился на своей эволюционной теории. Все пытался понять, что именно должно произойти (или могло бы произойти), чтобы «новые» получили шанс выжить среди «ветхих» и «диких». Шаг в эволюции. Ему так хотелось причислять себя к этим добрым «новым». Он рассуждал следующим образом.

Итак, нужна какая-то защита. Может быть, превосходство в интеллектуальной области? Но и «дикие» обладают ничуть не менее слабым интеллектом, чем «новые». А зачастую более хитры и коварны. В сочетании с жестокостью интеллект способен на ужасные вещи. Значит – другое… Допустим, нечто такое, что позволит объединиться, организованно противостоять дикой стае. Нечто в духе «доброго» масонства. Братство добрых людей, изобретенное еще Толстым. Но «дикие» доказали, что умеют объединяться, организовываться куда как эффективнее «гуманистов»… Значит, и это отпадает… Это должно быть что-то более или менее легкое в приобретении для «новых» и совершенно недоступное для «диких»… Вот тут-то ему пришла в голову эта необыкновенная и красивая аналогия.

Ведь когда-то и первобытный человек, только что выделившись из животного мира, – при всей своей смекалке – был фатально уязвим перед хищниками. Совершенно так же как теперешние «новые» перед «дикими». Долгое время перебивался-выживал так сказать на грани, при минимальной численности. Пока не произошло что-то из ряда вон выходящее. Конечно, не изобретение каменных топоров, не хитрость. И не развитое социальное поведение. Пещерные люди, почти животные, были, конечно, не так уж хитры и осторожны по сравнению с хищниками. А сила, зубы, нюх животных – и подавно превосходили их примитивное «вооружение». Для того огромного и почти мгновенного рывка, которое совершил человек, как вид, потребовалось открытие-откровение божественного масштаба. Как «щелчок»… Пламя…

Огонь!

Человек вдруг утратил страх перед огнем. Научившись обращаться с ним, он раз и навсегда приобрел неоспоримое преимущество и власть над животными, отделил себя от них. С головней в руке или около костра – стал неприкасаем. А животные так и остались обречены носить в себе этот неодолимый панический ужас перед пламенем. Во время пожара они не нападают друг на друга.

Хотя фактически огонь, горящая ветка в руке, конечно, никакая не защита. Тигр способен опередить, разорвать человека, вооруженного не только копьем, но и ружьем. Но с зажженной головней ему может противостоять и ребенок, обратить его в бегство. Даже бешеное животное не способно броситься на человека с огнем.

Где же тот «огонь», который защитит «нового» человека? Чем еще так же легко «отмахнуться» от агрессивного, умного, вооруженного «дикого»?

Очевидно, ответ не лежит в сфере материального. «Дикие», как было сказано, ничуть не обделены в смысле интеллекта, и, конечно, переймут любую материальную технологию. Как показывает история, именно они приспосабливали все новые изобретения, чтобы использовать в качестве оружия, без колебаний и самым вероломным образом. Новый «огонь» нельзя изобрести или сконструировать. Скорее всего, он уже существует (как существовал в природе реальный огонь), нужно лишь постичь его тайну. Тайна лежит в области эфемерного, виртуального…

Меня чрезвычайно заинтересовала эта «теория». К сожалению, мы не договорили. Аркадию Ильичу было пора идти. Я рассеянно кивнул, все еще размышляя над тем, что только что услышал.

– Еще договорим, – улыбнулся Аркадий Ильич. – Кстати, как насчет того чтобы, наконец, заглянуть ко мне в гости? Тут, знаешь, всего два шага. Как раз и спец-лифт смонтировали, – скромно прибавил он. – Для удобства сообщения с филиалом…

Я снова кивнул и поднялся проводить его до «Рубикона».

Он смотрел весело и, словно в подтверждение какой-то своей мысли неожиданно, сказал:

– Ты необычный молодой человек, Сереженька! Обычные парни сейчас за компьютерами сидят. Или пиво пьют. Или с девчонками тусуются. И так далее. А ты исключительный. Действительно образец.

Я лишь пожал плечами. И он ушел.

Теперь, когда мы успели обсудить с ним столько глубоких, и в общем-то довольно личных «материй», мне уже не казалось таким уж странным, что он тогда пришел мне на помощь – в этой истории с «судом». И дело не только в том, что он дружил с моей мамой. Несмотря на разницу в возрасте, у нас с ним действительно было много общего… Еще мне пришло в голову, что, если бы он действительно оказался моим отцом (или если бы действительно меня «усыновил»), то мы бы, вероятно, могли вести беседы именно в таком духе. Нравилось мне это, что ли?..

Что бы такое мог быть этот его «огонь», которым можно было бы раз и навсегда отсечь всех идиотов и подонков? Я так увлекся этим, что продолжал размышлять об «огне» сам с собой едва ли не до рассвета.

Он говорил о добре как об основном свойстве «новых». Якобы, на новом витке эволюции в людях проклюнулась эта необычайная тяга к добру, христианские чувства, и уж, по крайней мере, нежелание и неспособность вредить себе подобным. Но, как известно, и животные одного вида не причиняют друг другу вреда. Не замышляют злого, не завидуют, не лицемерят, не лукавят. А значит, живут-поживают ангельски дружно. Если кого и считать идеальными «гуманистами» по отношению к себе подобным, то их, но никак не людей. Следовательно, для любого сообщества живых существ добро – первоначальный закон природы, но никак не прогрессивное качество, приобретенное в ходе эволюции. Скорее, наоборот, находясь на первобытной стадии развития, ближе к животному миру, они подчинялись этому первоначальному природному закону – именно до тех пор, пока не начался новый виток эволюции. Об этом свидетельствует миф о Каине и Авеле, когда в борьбе за существование более продвинутый и лишенный общественных «предрассудков» Каин преодолел закон природы и вероломно убил брата-соперника.

Таким образом добро и «доброта» не благогоприобретение новейшего времени, а рудимент, ископаемое свойство, начавшее отмирать еще в допотопные времена. Добрые люди беззащитны и мягки. Чаще пасуют перед агрессией, как перед огнем. В то время как «дикие», агрессивные люди правят миром, образуют свои сообщества, спаянные страхом, – от банд и мафий до целых тоталитарных государств. Прямое следствие «дикости» – безнравственность и эгоизм. Последние оказались прекрасным стимулом для развития материальной культуры, питали интеллект, привели к технологическим прорывам в самых разных областях, в том числе, военной, и, по сути, надежно спаяли современное общество, сдерживая и уравновешивая страсти. Хотя, по идее, объединения добрых людей должны приводить еще к более впечатляющим результатам, учитывая их уживчивость, стремление к взаимодействию, взаимопомощи.

С этой точки зрения, христианство, как рецидив природного «добра», оказалось своего рода промежуточной стадией эволюции. Церковь, основанная еще 2 тыс. лет назад, создавала общины, основанные на святой вере и божественных заповедях, устраивала монастыри со своими внутренними уставами, влияние христианских идей распространилось на целые государства, – хотя, само по себе, это влияние оказалось поверхностным, зависимым от многих случайностей, подвержено неожиданным трансформациям и искажениям. Христианство даже сгладило, приблизило окончательный переход к новой цивилизации – дикой, варварской, предельно эгоистичной. Что, собственно, отлично подтверждается состоянием современного общества, которое, по его же собственному мнению, тонет в безнравственности и жестокостях.

Не то чтобы эти мои выводы казались мне такими уж умными и оригинальными, – скорее, банальными и довольно мрачными, но мне не терпелось узнать, как Аркадий Ильич отреагирует, как объяснит логические неувязки и слабые места в своих построениях.

Несмотря на явную уязвимость, идея о «новых», добрых и мирных людях, мне чрезвычайно понравилась. Я так и эдак пытался представить себе, чем мог бы оказаться этот таинственный «огонь». Кажется, нащупал кое-какие собственные варианты.

Может быть, как и в случае огня реального, вызывающего у животных панический ужас, это имеет отношения к особого рода психическому воздействию? Если бы, скажем, «новый» постоянно носил в кармане гранату, а «дикий» с 200% уверенностью знал, что в случае какой-либо гнусности или прямой агрессии с его стороны, «новый» без колебаний рванет чеку, – то есть подорвет и себя, и обидчика. Само собой, ни один «дикий» (каким бы диким он ни был!) не сунется туда, где его ждет неминуемая гибель. Между прочим, известно, что человеку теперь даже нет необходимости отпугивать животных огнем. Самые опасные, казалось бы, самые «безмозглые», такие, как змеи и скорпионы, не только не нападают, но всячески избегают человека, а при встрече предпочитают спасаться бегством, – это действует на уровне безусловного рефлекса. То же самое не худо бы придумать и в отношении «диких», – чтобы, едва завидев «нового», бежали, как от огня.

Конечно, «граната в кармане» наивная утопия, преувеличение. Казалось бы, современное государство с его изощренными, глобально мощными средствами связи, контроля, подавления имеет все возможности для осуществления самой жесткой и неотвратимой диктатуры Закона. При желании могло бы защитить добро куда более эффективно и безопасно… Однако создать новую цивилизацию, где бы восторжествовали любовь и справедливость, так и не удалось. Более того, именно добро вынуждено маскироваться, уходить в подполье, как первые христиане в катакомбы.

Очень странно!.. Объединиться для совместного общежития, построения рая на земле добрые люди и желают и способны. И тайно, и явно. И на жертвы готовы идти… Все напрасно! Я помнил, как Наталья рассказывала, что именно внутри Церкви, несмотря на Божественное покровительство, страсти и злоупотребления сосредоточены в гораздо более концентрированном виде, чем в миру. Первые же опыты создания тех же христианских общин приводили к одной и той же ситуации: во вновь образованном братстве тут же заводилась всяческая ложь и злой умысел. Это и понятно. В «компанию добрых людей» проникали не столько потусторонние бесы, разъедающие души изнутри, а вполне конкретные лицемеры и плуты, изначально преследовавших свои мерзостнейшие, «дикие» цели.

Вот если бы хотя бы удалось изобрести своего рода вроде метки-пропуска, по которым можно было бы мгновенно отличить «нового» от «дикого», – тогда другое дело! Тогда, входя в «заповедную райскую обитель», любой подонок-злоумышленник либо вынужден был бы оставить свои черные намерения, либо бежать без оглядки – обратно в свои резервации для «диких», – если бы знал, что его тут же разоблачат, прибьют (или, по крайней мере, тут выкинут вон) … Но и это, пожалуй, неосуществимая утопия. Не возлагать же надежды на технологические новшества, когда мозги и гены каждого человека можно будет сканировать на предмет обнаружения «диких» замыслов и наклонностей!..

И все-таки, как я ни прикидывал, приходил к одному и тому же: обойтись без метки невозможно. Она одна и могла бы стать тем метафорическим «огнем» – пылать, сиять, как огонь, способный отпугнуть любого хищника…

Интересно, что имел в виду Аркадий Ильич?.. Это должно быть что-то феноменально элементарное, простое, доступное…

И тут, уже в полусне, меня осенило. Нужно воспользоваться тем, что отличает «нового» от «дикого». То, что для «дикого» непонятно, недоступно, от чего он и сам шарахается, как от огня, а «нового» согревает, делает видимым всему миру… Это и в самом деле элементарно просто и лежит на поверхности!

Любовь!

И как результат, как черта характера любого доброго человека – искренность, абсолютная открытость и правдивость. То, что невозможно подделать или изобразить. Человека, который ничего не скрывает, можно отличить с первого взгляда.

Любовь! Искренность!.. Какое слово: искренность – искра Божья! Искра и это есть огонь!

Между прочим, именно это – природная тяга к всеоткрытости даже с теми, кто другой крови, расы, веры и так далее, – особенное свойство русской души.

Да ведь практически о том же самом рассуждал и Аркадий Ильич, когда в первых наших разговорах говорил о своеобразии русской беседы. О том, что только у нас, у русских, откровенность проявляется в таком крайнем, часто самоубийственном виде.

Это, конечно, совсем не то патологическое самооголение. Может быть, кто-то и желал бы отважится на такую предельную искренность, но почему-то считает, что в качестве лучшего доказательства своей раскрепощенности нужно непременно оголиться или публично справить естественную нужду, на большее почему-то фантазии не хватает…

В конце концов, искренность – это единственная возможность заглянуть, погрузиться во внутреннюю жизнь души – собственной и другого человека. Вот же она – особая русская миссия и судьба! Может быть, среди других народов русский народ существует подобно камертону. В сравнении с камертоном даже неопытному уху сразу слышны любые отклонения и фальшь…