Читать книгу "Последний русский. Роман"

Некоторое время я реально ощущал себя тяжелобольным. Часами лежал у себя на «мансарде» с мыслями о смерти. Тот довод, что я слишком юн для таких зловещих диагнозов, не срабатывал. Как и то, что весьма маловероятно такое совпадение: чтобы вот так сразу после смерти матери заболел и сын. Но мучило это страшно. Несправедливо как-то, нелепо, безысходно. Маловероятно? Да разве мир справедлив и логичен? Разве молодые не болеют? Дети не умирают? Что если и правда – «наследственное»? Чувствовал себя приговоренным, я до того погрузился в ипохондрию, что мне приснилось, что я умер, а какие-то гнусные старухи меня обмывают, переодевают.

Учитывая, что вокруг раздавалось недужное кряхтенье, у меня появилось ощущение, что квартира незаметно превращается в лазарет. Или, точнее, в «дурдом на дому». А комнаты в «палаты». Тягостное впечатление усиливалось из-за того, что на пару с докторшей Шубиной у нас постоянно квартировал хирург, по совместительству психиатр, Нусрат. Иногда мне казалось, что он нарочно заговаривает со мной, желая поставить диагноз моего психического состояния. Интересно, не так ли доктора глядят на обреченных и умирающих? То есть как ни в чем не бывало. Кира заботливо прикладывала ладонь к моему лбу, переглядывалась с докторшей Шубиной.

А еще через несколько дней старуху Цилю обнаружили на рассвете в туалете. Так и померла. Прискорбная картина. Голая, уже костеневшая, восседала на унитазе, привалившись спиной к сливному бачку, раскорячив толстые, как пни, в спущенных чулках ноги. Рябое синюшное тело, словно изгрызено клопами, крючок-нос с усами запрокинут кверху, дыра беззубого рта, в одной руке зажат замусоленный соленый огурец, в другой куриная нога. Груди, как куски обветрившегося теста, лежащие на коленях, желтые складки волосатого живота.

Хирург-психиатр Нусрат и докторша Шубина уже констатировали смерть. У Шубиной чуть было не вырвалось: «Клизьмочку поставьте!..», – но вовремя прикусила язык. Тут же вызвали другого «специалиста» – тетю Анжелику. Та была изрядно пьяна, но явилась без задержки, – густо накрашенная, и с помощником – горбатым коренастым мужиком с седой щетиной на свекольно-бурой роже. Последний без лишних слов снял старуху с унитаза, сложил на расстеленное на полу покрывало в позу зародыша, завернул, туго-натуго затянул концы покрывала в узел, а узел, крякнув, привычно взвалив на спину, как мешок с картошкой, попер из квартиры к лифту. «Все будет сделано в лучшем виде», – заверила нас тетя Анжелика. Наталья смахивала слезинки. «Царство ей небесное!» – сказала она.

На этом дело и закончилось. Не было никакого продолжения – ни похорон, ни поминок. По крайней мере мне об этом ничего не известно.

Старухина смерть почему-то дико напугала Никиту. «А не угробили ли старушку как-нибудь злодейски?» – размышлял он. У Натальи с ним была бездна хлопот. Что-то опять забормотал о «наследстве». И без того отличавшийся сумасшедшей подозрительностью, теперь и вовсе перешел на осадное положение, запершись в своей «обрубленной» квартирке №18. Наталья боялось, что старик или умрет с голоду или выпьет не то лекарство. Владимир Николаевич не видел в этом большой проблемы. По первой же просьбе Натальи он обещал вызвать специалистов, которые взрежут замок. Но Наталья отказывалась. Ей-то было известно, что «в случае штурма» отец обещал отстреливаться. Только об этом, естественно, никому не говорила. Тем более Владимиру Николаевичу. С огромным трудом ей удалось достучаться и упросить отца, чтобы тот ее впустил. О том, чтобы мне с ним отправиться в гараж разбираться автомобилем, теперь нечего было и думать. Я в тоске размышлял, как бы дело с покупкой «коллекционного авто» не обернулось, как и с моим злосчастным денежным «призом»…

В первый же момент возник вопрос: кто будут новые жильцы, кому достанется освободившаяся жилплощадь, кто поселится в старухиных комнатах?

Но долго гадать не пришлось. Буквально на следующий день в комнатах закипела уборка, какой-то ремонт, притом немалый. Я с изумлением обнаружил, что там энергично распоряжается Владимир Николаевич.

Конечно, встал вопрос, что делать со старухиным барахлом. Полноправным наследником мог считаться Никита, – принимая во внимание, что его успели поженить со старухой. Но, учитывая, что после смерти последней он впал в такое состояние, что решать с ним какие либо вопросы стало чрезвычайно затруднительно, все старухино наследство до поры до времени было стащено и складировано в дальней комнате, которая оказалась забита почти до потолка. Большую же комнату в мгновение ока вычистили, выскоблили, содрали гнилой паркет, рыхлые обои, там был произведен ремонт и в свеже выбеленных стенах были расставленная строгая офисная мебель, письменные столы, несколько компьютеров. Стол для Всеволода, стол для Евгения, столы для Свирнина, Кукарина и Черносвитова и так далее.

Что происходило?!

Только теперь я узнал о некоем «удачном совпадении». Оказывается, помещения филиала, то есть его офис, как раз располагался за стенами старухиных комнат. Где-то там, в глубине квартиры для удобства сообщения действительно был пробит проем, через который теперь можно было попасть непосредственно в офис, в кабинет Владимира Николаевича, в другие служебные помещения, коридоры, а оттуда, якобы, и на 12-й, в квартиру Луизы, даже в «мавзолей» на крыше… Попутно выяснилось, – и это, видимо, тоже нужно было отнести к «удачным совпадениям», – до сих пор опечатанная соседняя генеральская квартира тоже была занята под служебные помещения и посредством внутренних перепланировок и переходов соединена с филиалом.

Таким образом произошла самая настоящая бюрократическая экспансия. Часть нашей квартиры оказалась присоединена к офису Владимира Николаевича не в переносном, а в буквальном смысле, превратилась в казенное учреждение. А все молодые сотрудника оказались в результате непосредственно на своих рабочих местах.

Эта учрежденческая казенщина сделалась до того «домашней» и «семейной», что теперь вообще невозможно было определить, где кончается наша квартира, а где начинается учреждение. Одна стена была разобрана. Квартиру и филиал разделяла лишь воображаемая плоскость. Достаточно было сделать шаг, чтобы из квартиры попасть на половину филиала – в его безликие помещения, – и наоборот. По одну сторону колготились родственники, старые знакомые, тетки, по другую – расположились сотрудники филиала. Довольный Владимир Николаевич потирал руки: по его мнению, все устроилось самым аккуратным и функциональным образом. Как будто именно так он себе это и представлял и именно этого всегда желал.

Что же касается меня, то, судя по всему, предполагалось, что мое «рабочее место» остается прежним – то есть у меня в «мансарде». У меня не было никакого желания не только получить место, а вообще заходить в новые владения филиала. А если бы, скажем, соответствующее распоряжение последовало от Владимира Николаевича, я бы принципиально отказался там появляться. Проходя по коридору, я волей-неволей наблюдал в помещениях филиала движение. Там маячили какие-то малознакомые, а то и вовсе незнакомые личности. Евгений махал мне оттуда рукой, приглашая: мол, чего не заходишь, давай сюда, пообщаемся! Но я не обращал на это никакого внимания.

Кире, а также моим бабушке с дедушкой пришлось перебраться в нашу комнату. Общие трапезы стали проходить на кухне, которая превратилась в подобие небольшого ведомственного буфета. Вместо трухлявых старухиных стола, тумбочек и навесных шкафчиков, появились модерновые предметы кухонной мебели. В том числе объемистый холодильник, в котором всегда имелись изрядные запасы съестного и напитков, поставляемых за счет филиала, и нечто напоминающее барную стойку с несколькими высокими круглыми табуретками. Здесь распоряжались и хозяйствовали, заметно соперничавшие между собой, две добровольные женские команды: Кира с прочими тетушками и девушки. Нянька из моего старого детсада приспособилась посудомойкой и, кажется, была зачислена в штат филиала.

Вся молодая компания с удовольствием стекалась-тусовалась на обновленной кухне. Большого кайфа я в этом не находил. Но деваться было особенно некуда. Так что и я торчал здесь вместе со всеми. В конце концов я все-таки находился у себя дома. Да и Владимир Николаевич появлялся на кухне весьма редко. Но если ему приходила охота явиться и к кому-нибудь прицепиться, я тут же разворачивался и уходил. Взвинтив себя, он мог брызгать слюной и орать так, что было слышно у меня в «мансарде». Теперь и он имел все основания чувствовать себя как дома, давая полную волю эмоциям. Хотя эти припадки с ним случались все реже и реже. Должно быть, в настоящий момент он и правда был поглощен важным делом, предоставив остальным в меру сознательности заниматься текучкой. Говорили, что он погружен в «научную работу». Для связи у него опять-таки был Евгений, которого он гонял туда-сюда, требовал каких-то конфиденциальных сведений и отчетов.

Малу-помалу я успокоился. «Опухоль в мозге» вроде не давала о себе знать. Ипохондрия, мысли о смерти, еще недавно так меня угнетавшие, поблекли. Говорят, утка не помнит больше двух дней, что по ней стреляли. В конце концов, если я и был обречен и приговорен, то не больше, чем остальные. А может быть, мне и вовсе суждено избегнуть общей участи.

Зато у меня снова появилось ощущение, что тайна «входа» маячит где-то рядом. Я мог находиться в одном или другом настроении, обдумывать ту или иную мысль, но при этом понимать, что какая-то глубинная (и главная) часть меня всегда находится в абсолютном постоянстве – словно извне наблюдает и за ощущениями и мыслями.

Вот удивительная вещь! Дело не в ощущениях и мыслях… Если за ними можно наблюдать так, как, скажем, реку за окном, то и они представляют собой что-то внешнее, чуждое. Их никак нельзя считать частью «я». Уследить за душевной жизнью чрезвычайно трудно. Даже за своей собственной. Как только человек пытается сконцентрироваться на внутреннем, оно словно ускользает, превращаясь в ничто. Я бы не отказался научиться так жонглировать «идеальным» и «материальным» восприятиями жизни, чтобы ни одно из них не оказалось окончательным. Но что в таком случае «я»?.. Вот вопрос, на который мне хотелось найти ответ!

Как бы там ни было, я пришел к ясному пониманию, что «вход» существует независимо от наших мыслей и ощущений.

Каждый день в компании успевали обсудить массу самых невероятных и разнообразных предметов. Но, странное дело, бесконечные «умные» разговоры так или иначе вертелись вокруг одного центра. Кажется, только я отдавал себе в этом отчет.

Однажды, например, заговорили и о том, как нелегко проникнуть в глубинные уровни человеческой памяти, насколько трудно дается изучение и наблюдение за своим же собственным внутренним миром. Начитанный Свирнин излагал концепции психоаналитических школ. В частности, об учениях основоположников, типа Фрейда и Юнга, которые открыли, что в самых ранних воспоминаниях содержатся генетические образы, которые невозможно объяснить исходя лишь из личного опыта конкретного человека. В таких воспоминаниях, а также в сновидениях, якобы, всегда прослеживаются черты конкретных исторических реалий, вроде возведения Вавилонской Башни, осады Трои или Бородинской битвы.

Что касается моих воспоминаний и снов, то, вопреки учениям основоположников, в них напрочь отсутствовали какие-либо исторические мотивы. Я не раз констатировал феноменальное постоянство и неизменяемость моего внутреннего «я». Отсутствие каких-либо черт генетической памяти. Более того, независимо оттого, в каком возрасте я вспоминал себя, я всегда ощущал себя одним и тем же. «Абстрактный человек». Точнее, не «человек», а некое особое внутреннее существо, как бы «выглядывающее», из недр моего тела созерцающее не только окружающий мир, но и меня самого – со всеми моими мыслями и чувствами… Душа? Все-человек?..

Всеволод рассказывал, что, будучи литератором и творческим человеком, и желая упорядочить свой внутренний мир, он целенаправленно записывал и анализировал сохранившиеся в памяти воспоминания и картинки из самого раннего детства. Он тоже не обнаружил в них ничего конкретно-исторически-генетического. Зато уверял, что память у него уникальная, – он, к примеру, прекрасно помнил и свое сидение на горшке и сам горшок – эдакий еще дедовский, «наследственный», железный, эмалированный, темно-коричневый и голубовато-белый изнутри, и с щербинкой на донце.

– И я помню! – поддержал его я. – У меня был такой же.

– Это потому, что я его тебе так гениально и живописно обрисовал, – ворчливо заметил он. – И ты принял его как реальность. Это называется аберрация мышления. Ложная память.

Зная его ревнивую натуру, тем более, в компании, я не стал возражать.

– Я помню также нечто более любопытное, – продолжал Всеволод. – Как я сидел на этом горшке под стулом! Нечто похожее на сон. Почему под стулом? Это, конечно, и был сон. Ведь и в младенчестве, сидя на горшке, никак невозможно уместиться под стулом!

– Я полагаю, – заметил Свирнин, – при помощи специальных техник это сновидение как раз и можно истолковать в духе гипотезы об архетипах.

– Истолковать можно что угодно, и как угодно! – фыркнул Всеволод. – Достаточно поручить это Евгению.

– Я могу! – важно кивнул Евгений. – Только сейчас у меня совершенно нет времени на мелочи. Мне поручено важное задание…

При этом почему-то многозначительно посмотрел на меня. Я давно перестал обращать на него внимание.

– Не порть людям жизнь, прибью! – погрозил ему Всеволод.

Евгений презрительно хмыкнул, всем своим видом показывая, что не придает угрозе никакого значения. Но, помня о кастрюле, однажды надетой на голову, все-таки держался подальше.

Меня же интересовало другое.

– О каком-нибудь дедовском горшке со щербинкой на донце, во сне или не во сне, помним, а гораздо более важные вещи вылетают из поля зрения! – сказал я. – Часто не можем вспомнить какой-нибудь важный сон, в котором, может быть, нам открывалась абсолютная истина…

Всеволод утверждал, что ему в этом направлении удалось достичь больших успехов. Лет с 14—15 скрупулезно фиксировал, не только ранние воспоминания, но также сновидения, которых накопилось несколько сотен. Просматривая записи, Всеволод, по его словам, погружался в особый творческий транс или медитацию. Аккумулировал «творческую энергию». Правда, абсолютная истина и ему пока что не открылась.

– Но она непременно откроется, – пообещал он, – когда я завершу свой глобальный труд – «Новую Библию»!.. Учитывая новые компьютерные технологии, – прибавил он, – это дело каких-нибудь нескольких лет…

«Все-таки как странно!» – подумалось мне. Еще недавно я объяснял Наталье о «щелчке» – о возможном глобальном повороте сознания, после которого реальность мыслится, а воображаемое проживается. О своего рода состоянии предельного интровертированности сознания. А теперь Всеволод объяснял мне практически то же самое.

Известная теория, что допотопный человек никак не выделял себя из окружающего мира и воспринимал его как часть собственной души, никак не различая реальное от воображаемого. Затем, якобы, произошел упомянутый «Птолемеев поворот» сознания и человек стал более или менее четко отличать одно от другого.

– Настоящие интроверты – большая редкость, – говорил он. – То есть такие люди, сознание которых претерпело что-то вроде обратного «Птолемеева поворота». Для таких людей внутренний мир реальнее реальности. Точнее, реальность – всего лишь частный случай внутреннего мира.

Всеволод был убежден, что разве только он сам, опять-таки, как суперпродвинутый, как творческий человек, – один и есть такой – настоящий интроверт, а творчество и тексты для него – «пуповина» между двумя мирами. Он уверял всех, что именно это он и чувствует. Якобы путешествует по всевозможным удивительным измерениям и вселенным, в глубинах которых, к примеру, можно повстречать собственного двойника…

Практически то же самое я называл «входом».

По мнению эрудированного Свирнина, подобные трансформации, суперпродвинутость, – может быть, действительно когда-нибудь, в будущем начнут происходить. Что-то вроде следующей ступени эволюции человеческого сознания. Действительно есть гипотеза, что на новом витке спирали эволюции человек снова сможет воспринимать реальность как самого себя, и наоборот. Но сейчас все это еще было чистой фантастикой.

– Грянет великий скачок, – подтвердил и Кукарин. – Причем в самом недалеком будущем.

– Может быть, это вы еще не эволюционировали, – упрямо заявлял Всеволод. – А я – уже!

– Может быть, может быть, – спокойно кивал Свирнин. – Но с виду ты, по крайней мере, пока такой же, как и все мы, грешные.

При всем желании, даже симпатии к Всеволоду мне трудно было поверить, что ему и правда доступно то необыкновенное, о чем он с такой самоуверенностью рассуждал. Неловко было слушать его бахвальство. Я достаточно хорошо его знал. Мы немало говорили на эту тему. Только теперь почему-то это выглядело как-то глупо, напыщенно. Кроме того, в наших с ним беседах с глазу на глаз он и за мной признавал «суперпродвинутость». Теперь как будто начисто об этом позабыл. Не обижаться же на него из-за этого!

Как правило, такие разговоры очень скоро уходили от первоначального предмета еще в более неожиданные дебри. От проблем сознания и эволюционных скачков – к расовым и национальным гипотезам. От политики и государственного устройства – к искусству и религии. Где-то услышанное или вычитанное, реальные факты, или увиденное во сне – все шло в ход, пересоставлялось в невероятную картину мира.

Например, выяснялось, что цивилизация, как и вообще природа, находится в постоянном движении, продолжается великое разделение форм – на высшие и низшие. Народы, как и животный мир, расслаиваются, распадаются на виды, подвиды и так далее. Возникают новые сущности, генетические сильные и хилые, одни прогрессируют и умножаются, другие деградируют и вымирают. Есть расы, которые вообще нельзя ассимилировать, которые не теряют национальных признаков ни в третьем, ни в четвертом поколении. Даже не скрещиваются с чужими. Говорят, женщины какого-то племени в горной местности Кореи не рожают от европейцев. До сих пор нет уверенности, что человечество выросло из единого корня. Громадные по численности цивилизации азиатов. Гигантское внутреннее давление. Спит Китай – и слава Богу. Но не вечно же ему спать. Китайцы, словно законсервированные до поры до времени, – но – погодите! – пробьет их час, рухнет невидимая дамба, они придут, чтобы владеть миром. Они или какие другие. Так что всякая внешняя стабильность обманчива. Разве и прежде, в одночасье, после одной произнесенной проповеди, по одному произнесенному слову не совершались падения абсолютной власти, не рушились империи? Вот тогда-то и начнется – уж не мировая война – настоящий апокалипсис. Снова в ходу теории о разделении человечества на людей и нелюдей. Особенно, если учесть, что разделение в сфере сознания может быть еще более глубокое непреодолимое, чем по анатомическим, генетическим или расовым признакам. Внешнее сходство скрывает фантастические различия. Мировоззрение, мораль, все мироощущение у двух с виду одинаковых гомосапиенсов могут быть так разительно непохожи друг на друга, как какой-нибудь павлин на какую-нибудь скарлапендру. Культуры, непересекающиеся, абсолютно изолированные друг от друга, словно «кольца Сатурна». Социальное расслоение – ничто по сравнению с духовным. Один народ живет внутри другого, словно личинка космической твари, отложенная в курином яйце. Что говорить о социальных группах, если внутренняя жизнь, человеческие отношения в каждой отдельной семье останутся тайной за семью печатями, даже если обсадить ее исследователями-психологами, окружить круглосуточно снимающими телекамерами. Каждая отдельная компания – замкнутый мир. В том числе и наша. Должно быть, мы уже живем внутри совершенно чуждой среды. Вокруг нас сплошь заторможенные-примороженные-отмороженные. Толпы идиотов, от рождения находящиеся под тяжелым кайфом: «Это клево! Это прикольно! Остальное по фигу!..» Если сейчас похожи на животных, то немного погодя будут напоминать овощи. Другое дело, мы – совершенно не типичные, странно-изолированные. Богатый внутренний мир – россыпь эмоций, мыслей, тонких ощущений. Само наше появление здесь чудо – как травка, пробившаяся сквозь асфальт. Русские мальчики. Может быть, последние, еще помнящие о великой России.

А где-нибудь в Китае сидят такие же особенные китайские мальчики, с думой о своем великом Китае. Но разница, конечно, есть. Китаец поймет только китайца. Да, пожалуй, и не захочет понимать никого другого. Консервативней китайцев только евреи. У этих на рефлекторном уровне ужас перед любыми трансформациями. Любая трещина чревата потерей самоидентификации. Еврей, переставший думать о себе, как о еврее, обречен на призрачное, двойственное существование. Где кормят и не убивают – там и Родина? Кроме того, оставаться евреем – значит признать и волочить на себе все бремя грехов, «документально закрепленных» в Святом Писании аж от Сотворения мира, – жестокостей, изуверств, предательств, самоуничижений. Злую шутку сыграла с ними их ненависть к христианской идее. Хотят того или нет, но, будучи первыми носителями христианства, и в тоже время столетиями интригуя против христианства, поддерживая, тайно провоцируя, направляя и объединяя врагов Христа, неизбежно копали яму себе самим. Забвение истинных, христианских добродетелей, ненависть к христианскому миропорядку приводила не только к резне христиан, но еще в большей степени к уничтожению самих евреев. Нацизм первоначально поддерживался еврейскими финансистами именно как альтернатива христианскому миропорядку.

Любопытна ситуация с так называемыми «американцами». Подобно русским, они составлялись из разнородных национальных материалов, но, очевидно, так и не переплавились в нечто единое. Внешнюю мощь государственной машины американцы принимают за национальную идею и дух. А на деле существуют в эклектике и хаосе разных культур. Даже между собой не имеют (и не желают иметь) ничего общего, – кроме эгоизма по отношению к внешнему миру. Очень возможно, американцы – лишь молодой отросток русского корня, пробившийся спонтанно, словно на другой планете, и еще не осознав себя таковыми. Но когда-нибудь, конечно, осознают. Между прочим, «американские русские» или «русские американцы» – все равно русские.

Это уникальная способность русской души – бесконечно вмещать в себя любую цивилизацию. Независимо насильно или добровольно, переваривать (не уничтожая), превращать ее в свою собственную. Китаец всюду останется китайцем. Британец – британцем. Но русский, всюду оставаясь собой, сроднится с аборигенами – и внутренне и внешне – до такой степени, что не сможет отличить себя от них. Надев чужой национальный костюм, не будет выглядеть ряженым, который, придя домой, переоблачится в собственное платье. Даже вернувшись домой, станет носить экзотический костюм, как раньше носил ватник или косоворотку. Более того, сами аборигены с удивлением взирая на него, пожалуй, еще и впадут в недоумение, не зная, как его воспринимать: то ли русский в глубине души всегда был аборигеном, сам того не сознавая, то ли, может быть, они сами всегда были русскими?!.. Любая нация, попавшая под чужое влияние, рано или поздно растворялась в чужой стихии. Любая нация давно бы задохнулась, отравилась инородными соками, но мы – существуем. Не отатарились, не отевтонились, не онемечились, не ополячились, не офранцузились и так далее. Лишь подтверждали и закрепляли собственное своеобразие. Поразительное сочетание в душе полнейшего хаоса и абсолютной гармонии.

Особенный интерес к обсуждению национальных теорий проявлял Черносвитов. Собирал сведения, чтобы основать некую собственную разновидность русской идеи. Однако на этот раз он никак не мог уследить за логикой и аргументацией своих более эрудированных товарищей. Хотя и делал отчаянные попытки. А главное, вместить и удержать в памяти такое количество разнородной информации.

По его просьбе, Свирнин изобразил что-то вроде упрощенной картины мира. Европеец глубок, но ужасно узок. Потому – наивен. Американец широк, но ужасно неглубок. Потому – ребячлив. Русский широк и глубок, и оттого трагичен. Азиат – вроде инопланетянина. Японцы, несмотря на культурную древность, вроде придатка, к своей электронике. Еврей… Бог их знает, этих евреев. Такая схема.

– Как сказал дядя Маршак, еврей в России больше, чем еврей, – глубокомысленно заметил Свирнин.

– Практически русский, – прибавил Кукарин.

Предчувствия, прогнозы на ближайшее будущее в смысле дружбы народов и примирения культур были самые черные. Кажется, никогда еще не было такой тесноты, ненависти, непонимания и разделения народов, в том числе религиозного, даже среди так называемых «цивилизованных». Словом, придется расстаться с надеждой на счастливую земную жизнь. Впереди сплошной кошмар. На всей земле не найдется места, чтобы укрыться. Глухие северные или сибирские чащи прочешут карательные отряды «инопланетян» и к каждой елке, березе, осине прибьют по «христу»…

– Я – русский, – повторил Черносвитов, – и я трагичен!.. Вот и получается, – воскликнул он, – единственная наша надежда на чудо! Русский Бог двинет вперед своих лучших воинов-монахов. Пожертвовав собой, они очистят и спасут Россию!

Свирнин с Кукариным удивленно переглянулись: может быть, этот их скудоумный приятель и прав?

Случались в компании моменты специфического молчания. Все словно дружно тосковали по еще незнаемой, но огромной и всепоглощающей идее, без которой мир, безусловно, погибнет.

Экий простор для вселенской мистики! На что еще может надеяться народ, находящийся под гнетом нашей государственной системы, в своем роде уникальной, – которая, пройдя многие фазы исторической эволюции, обкатавшись, достигла некой абсолютной формы, воплощающей идею предельного государственного эгоизма. Систему не остановят никакие жертвы. Вся энергия, любые средства, ресурсы сверхцентрализованы, подчинены этой единственной цели: самозащите.

Атмосфера немого русского ужаса: иго, тяжкая дань, истребление в непрекращающихся войнах, набегах и акциях террористов, рабский труд, ни воды, ни света, ни тепла, ни денег, в домах холод, лагеря беженцев, зимой замерзают, подыхают от жары и пожаров летом, от болезней круглый год. Группы, команды, бригады, банды, партии, ячейки и так далее. Любой может присоединиться. Предельно примитивные, животные, звериные. Плюс водка, наркотики. Тьма египетская. Но русские не бунтуют. Все терпят, со всем мирятся. Не считая опереточных, костюмированных протестов «народных представителей» в столице, «отважных» телевизионных скоморохов-разоблачителей. Где протесты, где отчаянная борьба? Где наши хваленые разины и пугачевы? Кибальчичи, перовские, каракозовы? Что-то ничего о них не слышно. Нет и не может быть героев сопротивления там, где работает отлаженная и разветвленная система персонального террора, который способен дотянуться до любого человечка. Декларация гражданских прав и свобод сверкает наподобие неоновой рекламы на вершине пирамиды власти, исключительно, ради украшения, а внизу – одна директива: удерживать подданных в повиновении. Позволено все. Делайте что хотите, как хотите, лишь бы массы «не возникали». Не говоря уж о восстании. И средство избрано единственное, самое надежное. Не мудрствуя лукаво: давить, душить в зародыше. Профилактика на две сажени вглубь. Скрупулезное, методичное физическое истребление всего, что может выбиться из-под контроля. Все проблемы решаются на местах, в любом медвежьем углу, на самых дальних подступах. Какие привычные, заурядно изуверские истории! По первым же признакам лидера или потенциального зачинщика отыскивают, вычисляют, нейтрализуют. Убивают горлопана-правдоискателя на митинге, вожака в шахтерском поселке, зачинщика в пьяной деревне, журналиста районной газеты. Убивают возмущающихся рабочих, учителей, генералов, священнослужителей, монахов, наконец. Опричнина в квадрате, в кубе, в шестой степени. Тирания нового Ирода. Тотальный контроль. Компьютеры, современные информационные технологии в фискальном деле – небывалое подспорье. Особенность современной жизни: ничто нельзя спрятать, оградить себя, близких. Ничего сокровенного, интимного, чистого, святого. Может быть, один и то же учреждение разрабатывает программы и контрпрограммы, организует заговоры и контрзаговоры, движения и контрдвижения, террор и антитеррор, внедряет революционеров любых окрасок и контрреволюционеров, пестует молодых борцов за идею и тут же внедряет в их среду провокаторов и доносчиков. Давно известно: проще всего подавлять заговоры и бунты, самолично их организовав и возглавив. Любые антигосударственные элементы кристаллизуются не сами по себе, а вокруг специально действующих центров. Сонмы новых мотыльков летят на огонек свечи, зажженной все той же «недрожащей» рукой. В общественном мнении любые «чистые» революционеры замараны еще в колыбели, состоят на службе системы, сознавая то или нет, вскормлены системой, учтены, пронумерованы, – словом, восстание невозможно…

– Невозможно… – словно замогильное эхо вторил Черносвитов.

Между прочим, подобно Всеволоду с Евгением, которые заводили со мной разговоры, горячо убеждая подключиться к их вселенским «проектам», так и другие агитировали и вербовали меня в единомышленники. «Супер-Библия», «Глобальное Досье», «Реконструкция Кибер-Личностей», «Коллективная Женская Интуиция», «Виртуальная Секта», «Послание», «Эволюционный Скачок»… Сколько их еще?

Каждый старался поговорить со мной дружески, интимно, как бы тайком от остальных, желая придать собственному «проекту» побольше весу. Каждый уверял, что имеет в филиале особое влияние и что скоро это станет для всех очевидным.

Это становилось забавным.

Но, чем больше я их слушал, тем больше поражался тому, как буквально на глазах эти «проекты» вырастали во что-то уж и вовсе неудобоваримое. Неужели это вообще имело какое-то отношение к тому, чем занимались в филиале?!..

Свирнин, к примеру, соблазнял записаться в члены организованного им политического объединения, которое до поры до времени не афишировало своей деятельности, но уже теперь было вмонтировано в одну из новых и чрезвычайно влиятельных партий в качестве радикального молодежного крыла. Политика всегда казалась мне скучным, иссушающим занятием, требующим к тому же неутомимой изворотливости, неистощимого лицемерия, – которыми я, пожалуй, не обладал и которые вряд ли стал бы в себе воспитывать. Но Свирнин был занятным малым, с ним всегда было интересно поболтать. И я добродушно кивнул: записывай! Он, со своей стороны, пообещал, что будет меня понемногу просвещать, вводить в курс дела, знакомить с проблематикой, снабжать программными документами. И действительно принялся мне объяснять принципы партийной структуры, но я вежливо дал задний ход, ссылаясь на то, что я еще и в филиале-то как следует не осмотрелся.