Читать книгу "Последний русский. Роман"

Эдик отправился за Павлушей и в тот злосчастный день. Он бы с радостью последовал его примеру, переодевшись в женскую одежду. Увы, это было невозможно, учитывая его нечеловечески громадную комплекцию. При этом его, очевидно, раздирали противоречивые чувства. Должен ли он был сообщить Луизе о намерении Павлуши сбежать от нее или хранить все в тайне? Кто знает, может быть, в его душе вспыхнули надежды, что после бегства Павлуши, Луиза снова обратит внимание на своего бывшего воспитанника, хотел убедиться, что все пройдет успешно, а может быть, надеялся, что впоследствии, если возникнет такая необходимость, сможет доложить ей обо всех обстоятельствах побега, доказав свою смышленость, преданность, или хотя бы повеселит. А может быть, мальчик ни о чем таком и не помышлял, да и вообще не понимал, что именно было задумано, и последовал за Павлушей и Вандой и мной по привычке.

То, что происходило дальше, со скрупулезной дотошностью было изложено в материалах.

Когда, переодевшись в женскую одежду и преследуемый «облавщиками», я бежал навстречу Павлуше и Ванде, Эдик наблюдал из подъезда, находясь на лестнице между первым и вторым этажами. Он видел, как Ванда (именно она!) подставила мне ножку, и я растянулся, больно ударившись коленом, едва не расквасив нос о ступеньки. Он видел, как «облавщики» рванули за мной со зверскими лицами и криками. Если бы у мальчишки хватило ума и выдержки просто отойти в сторонку, я бы благополучно оторвался от них. Но Эдик с перепугу заскочил в лифт, присел на корточки и уехал. Вылез только на 12-м, с замирающим сердцем продолжал наблюдать за погоней. Безусловно он «болел» за меня, но в тот момент, когда «облавщики» меня настигли, принялись мутузить, а затем поволокли вниз. Может, даже с иронией хмыкнул про себя, что, окажись на моем месте лихой Павлуша, он-то, конечно, вывернулся бы, раскидал ублюдков, – если бы его вообще смогли поймать.

Между тем уже через пару минут Павлуша с Вандой уже поднимался на лифте, возвращаясь на 12-й. Еще издалека Эдик заслышал его гневный голос. Таким он его, кажется, еще не видел. Мой лучший друг был в бешенстве.

– Ты зачем это сделала, а? – орал он на Ванду. – Ты ж ему ножку подставила, гадюка!

– Я не гадюка, Павлуша! – жалобно оправдывалась Ванда. – А он просто презирал нас с тобой.

– А хоть бы и так!

– И себя всегда считал выше тебя!

– Он и есть – выше!

– Я тебя люблю! Прости, Павлуша!

– Кому же ты врешь! Ты сделала это совсем не потому. Тебя подучили, заставили. Признавайся!

– Они его потом все равно спасут. Ничего с ним не случится. Умоляю, Павлуша, не возвращайся!

– Молчи, дура!

Выйдя из лифта, Павлуша не удостоил Эдика взглядом.

– Еще путается под ногами! Лифт угнал! Все испортил, дуралей!

– Я испугался, – лепетал малыш-великан. – Что меня схватят.

– Да ты-то кому нужен, жертва аборта!

Павлуша не ответил и зашагал через комнаты. Увидев Луизу, бросился к ней.

– А, беглец! – усмехнулась она. – Изменил мне, противный, хотел сбежать с моей же подружкой!

Павлуша схватил ее за руку, куда-то потащил, крича, что она должна немедленно что-то предпринять для моего спасения. Никто не понимал, что происходит. Луиза хихикала и извивалась.

– С ним все будет в полном порядке. Как ты не понимаешь.

– На мне ставь свои эксперименты, Луизка, а Сереженьку не тронь!

– Не сметь таскаться за нами! – обернувшись, рявкнул он на Ванду с Эдиком. – Мы должны решить проблемы!

Морщился, смахивал со лба испарину. По-видимому, его уже начинало ломать.

Павлуша и Луиза уединились. Впрочем, довольно скоро появились на крыше под колоннами «мавзолея». Причем Павлуша, снова пьяный, нес преимущественно какую-то ахинею – о человеческом несовершенстве и абсолютной бесцельности жизни. Он как будто уже успел позабыть о том, что я нахожусь в лапах «облавщиков». Что же касается остальной компании, то все были какими-то скучными и вялыми. Всеволод бродил кругами и презрительно посмеивался.

– Все кончено. Больше ничего не будет, – рассуждал вслух Павлуша. – Только хуже и хуже… Все не то…

Ванда робко напомнила ему о любви.

– Не то…

Он явно маялся. Удалился от компании на самый край крыши. Присел на невысокий каменный парапет и смотрел на мрачное вечернее небо, в разных концах которого то и дело возникали пока что беззвучные грозовые вспышки.

Ванда приблизилась, обнимала его, пыталась поцеловать. Эдик преданно заглядывал в глаза: готовый выполнить любое распоряжение кумира. Луиза продолжала хихикать и извиваться.

– А давай, – неожиданно предложил Павлуша Ванде, – прыгнем вниз. Погода подходящая. Вдвоем. Если любовь… Или втроем, – прибавил он, прищурившись на Луизу.

Хороший парень Павлуша, только с детства эти дурацкие фантазии о самоубийстве. Может, у него так мозги устроены? Однако что значит, «мозги устроены»? Допустим, после оргазма впадает в тоску, в отчаяние. Это всего лишь «чувство». Я-то не впадаю. Наоборот, счастлив… Может быть, есть что-нибудь, кроме чувств? Мысли? А кроме мыслей и чувств? Почему бы и нет?.. А может, это наследственное? По семейному преданию киевская бабка Павлуши в восемнадцатилетнем возрасте влюбилась в чахоточного, который был обречен и знал об этом. Это была такая трагическая любовь, что влюбленные договорились там же на водах вместе броситься в горах вниз с какого-то обрыва. Стали считать. На счет «три!» бросились, но он в последний миг притормозил. К счастью, и она не разбилась насмерть. Только отчаянно покалечилась. Только тогда узнала, что беременна. На всю жизнь осталась инвалидом, болела, однако все-таки родила мальчика, который впоследствии и стал отцом Павлуши… Кстати, возлюбленный вскоре начисто излечился. А помер от пьянства…

– Ну, что, прыгнем? – повторил Павлуша.

– И я с вами! – взмолился Эдик.

– Ты еще здесь? – поморщился Павлуша. – Исчезни!

– Пшел вон! – прибавила Луиза. – Иди, со своей старухой прыгай!.. Хотя нет, – тут же одернула она малыша-великана, который, похоже, был готов буквально выполнить ее слова, – ты мне еще понадобишься!

Эдик забился за гряду телевизионных тарелок-антенн и оттуда наблюдал за своим кумиром.

– Ну так что же? Попробуем? – продолжал подначивать Павлуша. – Может быть, наконец, все узнаем. Или хоть что-нибудь. Узнаем, что «там». А может быть, ничего не узнаем. Но перед тем, – прибавил он, – от души напьемся и трахнемся.

– Я боюсь бросаться, Павлуша, миленький, – жалобно взмолилась Ванда. – А лучше давай просто напьемся и трахнемся, а бросаться не будем.

– Дура, – на этот раз беззлобно сказал он, – какой тогда смысл?

– Бросься первым, – предложила Луиза. – А мы потом. А то, чего доброго, мы, как твоя чокнутая бабушка – только зря здоровье подорвем.

– Не хотите как хотите! – обиделся Павлуша.

В этот вечер на 12-м напились как никогда. Луиза объяснила, что после недавних экстремальных «экспериментов», просто необходимо расслабиться именно таким элементарным способом. Она легко сочетала высокоинтеллектуальные мероприятия с самыми варварскими. Но Павлуша, в отличие от остальных, не усердствовал, не сломался, не упал раньше всех, как это бывало последнее время, а в какой-то момент опять куда-то исчез. Что еще задумал?.. Оказывается, это отчасти было известно Эдику.

Рассмотрев во дворе лишь одного из «облавщиков», Павлуша догадался, что увезти меня еще не успели, а держат на «опорном пункте». Поманил Эдика. Тот в два прыжка оказался около.

– У твоего отца есть бинокль?

– Есть, есть! – радостно закивал преданный мальчик.

– Мне понадобится.

– А что ты собираешься делать? – благоговейным шепотом спросил Эдик.

– Пойду на штурм. Отобью пленника силой… Кстати, у твоего отца-генерала наверняка есть оружие!

– Есть, есть! – еще радостнее закивал Эдик. – Настоящий пистолет.

– Настоящий пистолет, – усмехнулся Павлуша. – С настоящими патронами.

– Да!

– Можешь достать?

– Конечно!

– Дуй, – кивнул Павлуша. – Встретимся на крыше.

Эдик понесся, топая, как стадо слонов. Вернулся совершенно счастливый, через каких-нибудь десять-пятнадцать минут, прижимая к груди прекрасный армейский бинокль фирмы «Карл Цейс», а в кармане штанов лежал пистолет с полной обоймой. Но Павлуши уже не застал. Выглянул во двор, ярко освещенный электрическими фонарями, Эдик увидел, что Павлуша, переодетый девушкой, как раз выходит из подъезда. Мой нетерпеливый друг не выдержал и такого малого ожидания и отправился на разведку. Эдик хотел броситься следом, но сообразил, что, чего доброго, и на это раз как-нибудь помешает запланированной операции. Как со злосчастным лифтом. Поэтому решил наблюдать с крыши. К тому же у него имелся мощный бинокль.

Вероятно, Павлуша рассуждал вполне логично, остроумно: если он снова появиться в том же провокационном женском наряде, на него уже просто никто не обратит внимания. Кому придет в голову, что еще один дезертир воспользуется тем же способом?

Однако «облавщик», незамысловатый парень, не обладал ни логикой, ни остроумием. Тут же смекнул, что перед ним еще одна добыча, и повел свою игру. С наследственной крестьянской смекалкой прикинулся валенком. Тянул время, ожидая подмоги.

Разговор между ними Эдик, естественно, не мог слышать, но его-то несложно было реконструировать.

– А-а, невеста! – добродушно кивнул сержант. – А мы тут твоего беглого дезертира-женишка, извини, чисто словили… Наверное, по тебе соскучился, гы-гы, и приполз, гаденыш, тебя в пупок потыкать, а? Не успел?

При этом попытался слегка облапить «невесту».

Павлуша погладил бритоголового сержанта по бархатистому черепу, но от облапывания уклонился. Сержант снова осклабился: «Гы-гы!»

– Проведи к нему, я те денежек принесу, – предложил Павлуша.

– А потыкать дашь?

– Бу ви.

«Облавщик» переминался с ноги на ногу, как бы желая поторговаться. Эдику сверху было отлично видно. Между прочим уже западали первые ледяные капли дождя. Неторопливые, тяжелые. Эдик прикрыл окуляры бинокля ладонью, словно мощным навесом, наблюдал не отрываясь.

На самом деле переминавшийся с ноги на ногу «облавщик» нарочно развернул Павлушу спиной к арке, из которой во двор медленно вырулил армейский, цвета хаки автобус, вроде тюремной перевозки. Дверца распахнулась. Выскочили четверо бритоголовых сержантов («старых знакомых»). Павлуша оглянулся, но сделать уже ничего не успел. Первый «облавщик» ударил его сзади, а четверо других, окруживших со всех сторон, набросились разом.

Молнии словно прорезались сквозь мутную черную облачность и из размытых вспышек превратились в каскад пронзительных фейерверков. Разворачивались, как сверкающие спирали, сыпали бенгальским огнем. Гром трещал так, словно дробились скалы. Ветер и дождь уже хлестали вовсю.

Но Эдик не замечал ни раскатов грома, ни молний, ни дождя. Словно окаменел, глядя в генеральский «Карл Цейс». Словно не понимал, что происходит. Прямо на глазах любимого Павлушу опрокинули на асфальт и, сомкнувшись вокруг, стали пинать ногами, а затем скакать на нем, как на тюфяке… Эдик стал в ужасе метаться вдоль парапета, не зная, что делать. Потом закричал, стараясь привлечь внимание находящихся внизу. Но его не слышали.

Это продолжалось довольно долго. Когда облавщики расступились, Павлуша лежал на асфальте, как растоптанный мокрый матрас. Его волоком затянули в автобус. Фары ярко сверкнули. Автобус стал разворачиваться, чтобы выехать со двора. Эдик носился по крыше, как безумный. То размахивал «Карлом Цейсом», то смотрел в него. Потом от отчаяния и беспомощности швырнул бинокль вниз – в автобус. Но не попал. Автобус вырулил обратно в арку и исчез. Плача навзрыд, Эдик перебежал за другую сторону крыши и увидел, что автобус, едва различимый за пеленой дождя, все удаляясь, катит по набережной, по мосту. Только теперь вспомнив, что у него есть еще и пистолет, Эдик выхватил его из кармана, передернул затвор и принялся палить наугад в направлении автобуса. Раскаты грома и вспышки молний совершенно забивали грохот выстрелов. Все безрезультатно. Автобус растворился в грозе, а Эдик, рыдая, сел на каменный уступ. Потом, шатаясь, промокший до нитки, словно его самого исколотили до полусмерти, поплелся на 12-й.

Здесь, не замеченный никем, улегся, свернувшись калачиком под горячей батареей, поплакал-поплакал и неожиданно для себя на несколько минут отключился. Ему пригрезился Павлуша. В женской одежде. Якобы давно обещал научить Эдика летать на параплане. И теперь был как раз такой подходящий случай. Эдик весело засмеялся во сне. Он тоже был в смешной женской одежде. Два веселых клоуна. Да только вот беда, Павлуша был какой-то сам не свой, едва ворочал языком. «Ну что будем прыгать?» – спросил Эдик, удивленно присматриваясь к нему. Павлуша, весь страшный, растерзанный, стоял, согнувшись, тяжело опершись ладонями в подоконник. Потом сообщил: «Жопа очень болит. Оттрахали меня, козлы!..»

Эдик встрепенулся, открыл глаза. Рядом стояла Луиза. Владимир Николаевич держал ее под руку, пытливо поводя очками, словно стараясь углядеть ускользающее сновидение. Эдику показалось, что бледный силуэт Павлуши еще проступает в дальнем углу. Увы, то, что пригрезилось, улетучилось.

– Беги домой, – сказала Луиза.

– Куда? – не понял он.

– Дурачок, – ласково вмешался Владимир Николаевич, – Евгений нашел, вычислил твою настоящую мамочку. Замечательная мамочка! Беги к ней! Не какая-нибудь противная старуха…

Но Эдик отправился разыскивать параплан, бензин, веревку. Чтобы сделать то, что сделал.

В общем, еще одна история о подростке, не выдержавшем первой же гормональной бури…

На самом деле в тексте, появлявшемся на экране моего компьютера, отсутствовали реальные имена. Их, по своему обыкновению, Всеволод заменял абстрактными «Иксами», «Игреками» и «Зетами». Но я и так прекрасно понимал, кто есть кто. Кроме того, я то и дело натыкался на загадочные нелепости, чужеродные вкрапления. Конечно, это не было обычным чтением. Бросалась в глаза стилистическая, почти математическая монотонность, условность – искусственность повествования. Что было не удивительно, так как текст «синтезировался» при помощи некой компьютерной программы. Эта искусственность напоминала искусственность музыки, «сочиненной» компьютером. Погрузившись в чтение, мне приходилось добавлять-домысливать в своем воображении опущенные детали, живые интонации, черточки. По сути, сам по себе текст являлся лишь чем-то вроде направляющего русла, по которому могло бежать, лететь воображение. Мне показалось, что по ощущениям это чем-то напоминает мои собственные опыты с «входом» и «новой реальностью».

В какой-то момент текст перестал прирастать. Я сидел, не отрываясь глядел на экран, ждал, но больше не появлялось ни слова. Вероятно, это означало, что очередной сеанс «абсолютного искусства», проходящий в «мавзолее», закончился. Тогда я принялся листать, просматривать текст в обратном направлении. Но тут обнаружил, что с текстом происходит что-то в высшей степени странное. Подобные штуки случаются разве только во сне. Когда перечитываешь текст, а он оказывается не совсем тем же самым, а каким-то другим. Неуловимо видоизменяется, расплывается, истончается подобно облаку. Общий смысл меняется, становится все более расплывчатым и непонятным. Отдельные слова незаметно исчезают или заменяются другими.

К примеру, я пытался разыскать о том, как Павлушу увозили в армейском автобусе, но, вместо этого, натыкался на описания страшной грозы, которая в тот момент разразилась над нашим домом. Тут же прилагался длинный перечень разных типов молний. Начиная от простых дуговых и Z-образных до самых причудливых и экзотических видов: шаровой-схлопывающейся, шаровой-взрывающейся, тлеюще-паутинной, расщепленно-картечной, веерной, хлыстовидной, объемно-плоскостной, клубково-спиральной, бело-голубой, радужно-разноцветной, абсолютно черной и т. д. Ничего этого я раньше не замечал… Но что еще хуже, я вдруг обнаружил, что отдельные фрагменты действительно исчезают буквально на глазах, а вместо них возникают какие-то нагромождения слов, которые, в свою очередь, трансформируются в псевдо-символы.

Я бросился щелкать по клавишам, стараясь хоть что-то сохранить, удержать, скопировать на свой компьютер, но текст продолжал самоуничтожаться, исчезать, а копированию не поддавался. Совершенно сновидческая ситуация! В конце концов передо мной поплыла жуткая мешанина знаков и цифр, которую и впрямь могла настучать лишь какая-нибудь обезьяна, посаженная за клавиатуру компьютера. Раздосадованный, я вообще отключился от «мавзолея».

Конечно же, при первом же удобном случае я попытался расспросить Всеволода об этих странностях. Но не смог добиться от него ничего существенного. Не то чтобы он что-то скрывал или капризничал. Наоборот, с удовольствием рассказывал о новых экспериментах. Мы как будто говорили о каких-то разных вещах.

Как бы там ни было, если до сих пор я был уверен, что от «облавщиков» меня вызволил Владимир Николаевич, то теперь видел, что, когда в руках у «облавщиков» оказался Павлуша, последние просто бросили меня, забыли обо мне. Это было ужасное ощущение: чувствовать, что Павлуша принес себя в жертву ради меня. Я боялся предположить, что они могли с ним сделать.

Время шло, а о Павлуше не было ни слуху. В конце концов, стало ясно, что он пропал. Тетя Эстер запаниковала, заявила, куда следует. Его официально объявили в розыск. Но, конечно, никто его реально не искал. Сначала, в милиции и прочих органах подшучивали: мол, вы, мамаша, сами поискали бы получше беглеца-дезертира, уж не у вас ли под юбкой прячется? Бедная женщина теперь ходила и рассказывала повсюду, что сынок пропал – ушел из дома и больше его никто не видел. «Как корова языком слизнула…» Мрачная, страшная особенность нашего времени: люди пропадают среди бела дня…

А еще через некоторое время подняла панику Кира. Ведь и Ванда явно пропала. Кира уверяла, что «сердцем чувствует», что с дочерью что-то неладное. Тоже все твердила: «Как корова языком слизала…» Обе матери, объединенные общим горем, держались вместе. Что-то особенно зловещее, невыносимо тягостное было в том, что обе женщины, сами того не замечая, повторяли повсюду одно и то же. Часто теребили и меня: не знаю ли я что-нибудь о пропавших. Заискивающе заглядывали в глаза, словно я хотел что-то утаить. Принимались «жалобить», требовали «правды», напирая на родственные и семейные связи. Но я и сам находился в подавленном настроении. Что я мог им рассказать? О том, как Павлуша с Вандой собирались убежать в «город Киев»? Или о том, как мой лучший друг, стоя на краю крыши, рассуждал о прелести смерти?..

Как-то, не выдержав, я брякнул, почему бы им не поинтересоваться об этом деле у Луизы. А еще лучше у Владимира Николаевича. Они посмотрели на меня с изумлением. Что касается Луизы, та, конечно, беспокоилась о друзьях уж побольше моего. А Владимир Николаевич, для которого мы все были, как родные, и так делал все возможное, чтобы помочь в розысках, по своим каналам.

Затем в разговорах стали всплывать разнообразные, невероятные версии. Фактически сплетни, досужие домыслы. Якобы кто-то что-то где-то слышал или видел. Может быть, и правда Павлуша и Ванда сбежали, чтобы панковать-хипповать, и теперь где-нибудь бродяжничают? Добрый майор рассказывал, что в последней, наскоро сколоченной партии рекрутов, действительно был один, чем-то напомнивший ему того «засранца-дезертира», который притворялся то ли глухо-слепо-немым, то ли шизофреником. Майор проявил гуманность и на всякий случай отправил его на обследование в специальное учреждение. Татарин-хирург Нусрат, подрабатывавший, оказывается, в упомянутом учреждении по совместительству психиатром, подтвердил, что к ним поступил один смешной парнишка, почему-то чрезвычайно измордованный, но все еще неспокойный, и за непомерное буйство его сразу были вынуждены перевести куда-то еще, и его следы потерялись. На майора и Нусрата зашикали, кивая в сторону тети Эстер, загомонили, что совсем непохоже, чтобы это был Павлуша. Но тетя Эстер заявила, что это как раз очень на него похоже. Майор и Нусрат обещали сделать все возможное, чтобы помочь розыскам. О Ванде говорили, что под благотворным влиянием Луизы она оставила замашки дешевой шлюхи и, отыскав какого-то богатенького любовника, укатила в теплые края. Кира возмущалась, что, мол, не может быть, ничего подобного, однако было видно, что очень довольна такой версией. Участковая врачиха Шубина якобы видела очень похожую на Ванду девицу, которая посещала в поликлинике гинеколога, причем была разодета в пух и прах. На улице ее ожидал шикарный автомобиль. Последнее было явной чушью. То есть если бы Ванда и правда окрутила какого-то богатого старикана, то уж, конечно, не стала бы ездить в нашу занюханную поликлинику.

Я с тоской и отчаянием смотрел на Наталью. Я так и не мог понять, поверила ли она выдумке Евгения, что Эдик ее «подмененный» сынок. Из-за этого постоянного столпотворения в квартире нечего было и думать, чтобы спокойно пообщаться. Мы избегали смотреть друг другу в глаза. Ее озабоченный вид словно говорил: «Ну вот, я же предупреждала, не нужно ничего, что обоим потом будет очень тяжело!..» Иногда казалась постаревшей на лет десять. А иногда была восхитительнее прежнего. Во всяком случае, не стала менее родной и притягательной… Как же нам быть?! Ведь между нами «все» было! Мы оба это знали. Странно: это как будто уже не имело никакой силы. Странно было думать, что мы когда-то были вместе. Как будто я снова вернулся к первоначальному состоянию, когда она была для меня абсолютно недостижима, а я наивно, по-детски представлял нас мужем и женой.

Ни о каком «воздержании» теперь и мечтать не приходилось. Монахом я становиться не собирался, постоянной женщины у меня не было, а возможность копить таким способом некую экстрасенсорную энергию, о которой когда-то говорил Макс, мне теперь тем более казалось каким-то издевательством. Уж он-то, Макс, я думаю, не много накопил таким способом. Хотел бы я посмотреть на того, кому это вообще удалось! Это все равно что воздерживаться от дыхания – минут эдак на пять-десять… Словом, я плюнул на воздержание. Не находил в нем ни малейшего смысла. Смешно и говорить об этом.

Другое дело – вопрос самоуважения и так далее. Где-то слышал или читал, что юноши, практикующие мастурбацию, склонны на этой почве к самообвинению. Вплоть до комплекса неполноценности. Не говоря уж о бесплодных попытках избавиться от «порока», указывающего на слабоволие, отсутствие истинно мужских качеств. Все это тоже чепуха. Павлуше, скажем, это и в голову бы не пришло. Но я принял к сведению. Кто знает, видно, это так прочно вбито в наши головы, что мы обречены комплексовать, анализировать себя в поисках изъянов…

Сделал я еще один шаг назад. Снова решил воспользоваться «волшебным окошком». Причем обосновывал это буквально словами Владимира Николаевича: «надо ли стыдиться себя самого?»

Но тут меня поджидал сюрприз. С противоположной стороны окошко оказалось чем-то заставлено. Нарочно? Вроде бы ничего особенного, но я почувствовал, как по моему лицу прошла жаркая волна. Теперь я мог сколько угодно ломать голову, но никогда бы не нашел ответа на вопрос: раскрыт ли я? было ли это сделано Натальей случайно или намеренно?.. И кто бы мог подумать, чем окошко было прикрыто – картиной Макса, которая прежде висела на стене, а теперь поставлена на шкаф!

Мне показалось, что внутри меня самого вдруг закрылось какое-то «окошко». Через которое я смотрел на внешний мир.