Читать книгу "Последний русский. Роман"

– Это Евгений придумал? – пробормотал я.

– Ну не я же, – хмыкнул Всеволод.

Лучше бы уж я помалкивал о «входе», поменьше философствовал. Когда-то я пытался объяснить эти вещи Наталье, говорил об этом только с ней, как тогда чудесным летом на мосту, верил, что вокруг действительно что-то происходит, и, может быть, я разгадаю тайну, произойдет что-то удивительное… Я чувствовал себя так, как будто проговорился о чем-то. Даже вспоминать теперь об этом было ужасно грустно.

Однако и впоследствии мы с Всеволодом так или иначе выезжали на разговоры об измененном сознании и «параллельных» мирах. Ничего удивительного, и в нашей компании эти темы всегда были самыми популярными – другие измерения, измененное сознание, сверхвозможности.

В конце концов мы пришли к парадоксальной мысли, что, может быть, никаких таких отдельных «параллельных» миров вовсе не существует. То есть все сводится к индивидуальной способности человека «видеть» нечто такое, чего не способы видеть другие.

К примеру, были же времена, когда люди не знали прививок от оспы или чумы и, заболев, были обречены. А если излечивались, это воспринималось, как чудо. В то же самое время средства спасения – стандартные естественные вакцины фактически существовали. То есть уже находились в природе – как часть того самого же мира, в котором эти люди и погибали, не зная, что спасение рядом.

Точно также какой-нибудь сугубо городской человек, вдруг заблудившийся в лесу, будет, пожалуй, обречен на голодную смерть. Однако аборигену такая угроза покажется нелепой, смешной. Как можно помереть с голоду там, где куда ни взгляни – еда: какие-нибудь ягодки, корешки, личинки, улитки, птичьи яйца, ящерицы. Впрочем, тот же дикарь, попавший в город, окажется аналогичной ситуации…

Словом, все, что с нами происходит, – происходит в одном и том же, едином мире. Здесь и сейчас. Другое дело, что мы не только не способны воспринимать мир в единстве, но даже не в состоянии зафиксировать в сознании те его фрагменты, которые успели рассмотреть более или менее подробно. Разгадываем один обман, и тут же попадаемся другой. Рушим одну иллюзию, а вместо нее получаем две новых.

Тут какой-то порочный круг. Мы можем сколько угодно собирать «объективные» факты, но последнее слово всегда остается за нашим «субъективным» чувством. О каком надежном понимании мира можно говорить, если с наступлением ночи, мы, как известно, словно попадаем из одного мира в другой, с другими законами и ценностями. С таким устройством нашего сознания мы принципиально не способны зафиксировать никакую истину. Это все равно что пытаться писать картину красками, которые непрестанно меняют цвет. Так называемые «прошлое» и «будущее» – всего лишь фрагменты «настоящего», которые наше бедное восприятие в данный момент не способно постичь. Таким образом, прежде чем заниматься «параллельными мирами», искать «вход», неплохо бы сначала разобраться с собственными чувствами…

– Я и это запишу, Сереженька, – серьезно говорил Всеволод. – Каждый человек видит мир по-своему. Важно собрать все точки зрения, и тогда, может быть, мы увидим полную истину!

Меня это забавляло. Можно было что угодно записывать, о чем угодно размышлять, что угодно ощущать или чувствовать… но это ничего не могло изменить. Этого Всеволод не мог понять.

По примеру Киры и тети Эстер, вздумавших носить траур по исчезнувшим Павлуше и Ванде, как по погибшим, Луиза тоже повязала голову черной траурной косынкой, словно и в самом деле, потеряла дорогого человека, супруга. Ей явно нравилось разыгрывать «интересную вдову». Меня это ужасно бесило. Сам этот траур казался до дикости «неправильным» – по меньшей мере «преждевременным», неуместным, мрачно-смехотворным, я все-таки воздерживался от того, чтобы высказывать свое мнение, – в виду серьезности ситуации, боясь как бы действительно не оскорбить чьи-нибудь чувства.

С эдаким скромным, скорбным видом Луиза подходила ко мне. Как бы между прочим, но со всей серьезностью и обстоятельностью, примчалась рассказывать, как продуманно, самым старозаветным и патриархальным образом успела устроить на 12-м – все необходимое для будущей уютной семейной жизни. Распланировала, где будет спальня, где детская. Запасалась «приданым» – ложками, вилками, тарелками, постельным бельем, подушками, перинами. Приготовила эдакий заповедный уголок семейного рая. Это звучало по меньшей мере нелепо. Особенно, если учесть, что предполагалось, что «супругом» станет Павлуша. Под него это, должно быть, все и готовилось. Да еще интонации были такими: вот, дескать, как жаль, что теперь ее труды, женские мечты, надежды, старания пойдут прахом. Мне оставалось лишь рассеянно кивать и отмалчиваться.

Что касается очередных своих проектов и новых экспериментов с «абсолютным искусством» или тех практически «сектантских» тайных собраний в «мавзолее» – об этом Луиза не роняла ни звука. Может быть, хотела, чтобы я сам проявил любопытство. Но я не проявлял. Мне казалось, что стоит мне заговорить об этом, она еще и сделает недоуменное лицо: что за чепуха, до того ли теперь! Вообще, я не собирался говорить с ней ни о чем подобном.

У нас дома, в отличие от того, как это было на 12-ом, Луиза не претендовала на роль «хозяйки салона», ушла в тень. Хотя по-прежнему занимала особое положение, оставаясь «негласным центром». Да ведь у нас никакого «салона» и быть не могло, никаких особых мероприятий и развлечений. Просто собирались, довольно бестолково толклись в одном месте.

Ох, уж эти параллельные пространства! Комната Натальи, хотя и находившаяся через стенку, словно переместилась куда-то в иное, совершенно недоступное измерение.

Приходя домой, Наталья очень редко присоединялась к компании. Как правило, старалась незаметно скрыться у себя в комнате. Может быть, сразу укладывалась спать. По крайней мере, тут же гасила свет. В комнате ее, слава Богу, никто не беспокоил, не стучал в дверь, не вязался с разговорами. Я так просто вообще стеснялся к ней заходить. Тем более, когда в квартире такое столпотворение. Да и что я мог ей сказать или предложить?

Вместо этого я потихоньку открывал свое потайное окошко. Но обзор по-прежнему был закрыт картиной. У меня появлялась авантюрная мысль, а что если попробовать осторожно просунуть что-нибудь через вентиляционную решетку, немножко отодвинув чертову картину. Но это было бы уж что-то и подавно невероятное, недостойное. Причем на этот раз объяснение, что некоторые мысли имеют обыкновение приходить в голову, не спрашивая нашего разрешения, не избавляло от мучительного стыда.

До меня уже не раз долетало, что Наталья ведет себя странно. Предполагалось, что у нее наконец появился достойный мужчина. Наверняка кто-то из «наших». Что если Макс?.. Первой моей мыслью было немедленно возобновить за ней слежку, или начать следить за ним. К счастью, тут же себя одернул.

Я вдруг припомнил, что когда-то Павлуша советовал пригласить Наталью в ресторан. В нашем доме как раз располагалось весьма импозантное заведение с видом на набережную. У меня успели скопиться кое-какие деньги. Несмотря на фиктивную службу, зарплату-то получал конкретную. А тратиться последнее время было не на что.

Деньги, кстати, передавала мне она – Наталья. Приносила из офиса. Это сделалось своего рода «процедурой». Это дома-то! Непременное пересчитывание купюр, сумма прописью, роспись в ведомости. И происходило это всегда в присутствии Владимира Николаевича, который нарочно делал отсутствующий вид – будто смотрит в окно или с кем-нибудь беседует. Никчемное лицемерие. Меня это дико раздражало, но я терпел ради Натальи. В такие моменты чувствовал себя особенно скверно. Но и от денег все-таки не отказывался.

Размышляя о ресторане, я достал также ключи от моей машины, которую, между прочим, до сих пор не видел. Подбросил ключи на ладони. Реальные ключи. А где коллекционный экземпляр? До каких пор Никита собирается морочить мне голову, тянуть с передачей машины? Давным давно пора насесть на мнительного старикашку, вытащить в гараж. Моя деликатность в этом вопросе просто нелепа. Я имею полное право осмотреть свою собственность…

Вот они – все прекрасные возможности! Пригласить любимую женщину в ресторан. Покатать на машине.

Когда у Цили было в разгаре вечернее чаепитие, я без стука зашел к Наталье в комнату. Я ощущал безграничный подъем. Сказать по правде, в этот момент, может быть, вообще позабыл о том, что явился с намерением пригласить ее в ресторан. Может быть, никакой ресторан вообще не требовался. Я был бесшабашен и беспечен. Промелькнула мысль сейчас же схватить ее в объятия, поцеловать и т. д. Мне не было никакого дело до всех домашних, гомонящих в соседних комнатах.

Но, когда я вошел к ней, я увидел, что она стоит на коленях. Эта картина отпечаталось в моем сознании, как кадр из фильма. Черная юбка, черный свитер. Ноги, обтянутые черными чулками. Молитвенно прижатые к груди ладони. Абсолютно прямая спина. Необыкновенные цвета перезрелой вишни волосы, лежащие на бледных, освещенных пятнами румянца скулах. Ее профиль. Пухлая нижняя губа, круглый подбородок, немного вздернутый, но очень прямой нос, – и чуть прикрытые веки, из-под которых лучилось сияние ее медово-золотых глаз.

Не то чтобы резко, но как бы во сне, повернув ко мне голову. Как бы наотмашь осенила меня чудесным сиянием своего взгляда. Совершенно нереальный образ.

Перед ней на столе стояла потемнелая, словно обожженная, икона, а рядом действительно – моя фотография. Мне показалось, что я уловил обрывок невнятной молитвы, больше похожей на слова какого-то заговора.

Я шагнул к Наталье. Пожалуй, чересчур порывисто. Она взглянула на меня почти жалобно. Уклонилась от моей жалкой попытки ее обнять с каким-то отчаянием во взгляде. Я пытался не замечать этого, потому что это было мне обидно, но если честно: она действительно уклонялась. И все смотрела на дверь, словно ждала, что вот-вот кто-то войдет. «Успокойся, – хотел сказать я, – кому какое дело, что мы…» Но промолчал. Она и так вся издергалась, озираясь на дверь. Я хотел защелкнуть дверь на замок, но с еще большим отчаянием и почти с ужасом она замотала головой. Я просто сел рядом с ней на пол.

Облегченно вздохнув, она встряхнула волосами, сменив молитвенную позу на коленях на более удобную, привычно скрестив ноги по-турецки. Уже взяла себя в руки, мужественно старалась улыбаться спокойно и приветливо. Готов поклясться, старалась исключительно ради меня, – то есть, чтобы я не заметил ее проблем и мучений, и не расстроился из-за нее. Я, естественно, ничего не понимал.

– А зачем ты убрала картину Макса на шкаф? – ни с того ни с сего брякнул я, пристально, как следователь, следя за ее реакцией.

– Протирала пыль, а она свалилась. Гвоздик выпал. Я попыталась забить, но только больно ударила молотком палец. А гвоздик совсем согнулся. Пришлось поставить ее туда, на шкаф…

Только и всего. Я чуть не расплакался от умиления этой ее святой беспомощностью.

– Гвоздик согнулся?! Почему же ты меня не попросила?!

Я выскочил из комнаты, сбегал за молотком, отыскал гвоздь, вколотил его в стену, повесил пейзаж на прежнее место.

Моя фотография по-прежнему стояла на столе. Это был стандартный снимок. Я сфотографировался сразу после школы. Наталья стояла перед ним на коленях. Она молилась ему, как иконе. Вот отчего мне становилось не по себе.

Чтобы что-то сказать, я спросил Наталью о Луизе. Странно было говорить с ней об этом, но я спросил. То есть в самом ли деле она ходит на женские собрания в «мавзолей», куда не приглашали никого из ребят? (Меня-то Луиза приглашала!) Что там интересного для нее?

Я был почти уверен, что Наталья не захочет об этом говорить. Но она охотно и подробно стала рассказывать.

Из ее рассказа я понял немногое. Все это было более чем странно. Речь шла о какой-то недавно вочеловечившейся божественной сущности.

На одном из последних сеансов Наталью чрезвычайно впечатлил фактический и психологический портрет этого «божества». Портрет был специально смоделирован компьютером. Она утверждала, что и внешне, и «внутренне», этот новый виртуальный персонаж необычайно похож на меня. Буквально мой компьютерный двойник. (Собственно, иначе, по убеждению Натальи, и быть могло…)

Но это не все. Кроме моего компьютерного двойника, было также смоделировано изображение его виртуальной «подруги и соратницы», которое также чрезвычайно напоминает другое известное лицо.

– Неужели? – иронически отозвался я, начиная догадываться, кого именно. – И какое же?

Я был уверен, что она имеет в виду свои собственные изображения, украшавшие «мавзолей»… Но опять не угадал.

– Оно чрезвычайно похоже на Луизу! – словно под большим секретом шепнула мне Наталья.

– Как?! – изумился я.

Это уже была явная нелепость. Ведь это была никакая не Луиза! Это была она сама!.. И как она этого не понимала? Это особенно меня задело.

Увы, напрасно я пытался доказать, что изображение ни какое не компьютерное чудо, никакая не Луиза, а ее, Натальи, собственный чудесный портрет. То есть все как раз наоборот – сама Луиза всячески подделывалась под образ Натальи. Причем не одна Луиза…

Наталья ничего и слышать не хотела. С недоумением, категорически отвергала все мои доводы. Считала, что, если уж можно отыскать в нем чье-то сходство, то разве что с другими девушками, например, с Кристиной или Соней. Со Стасей. Но никак не с ней самой.

Я уж и не знал, что сказать. А она, задыхаясь от волнения, поспешила сообщить мне «самое главное». Там в «храме абсолютного искусства» подошли вплотную к воплощению моей идеи.

– Какой еще идеи? – с тяжелым сердцем спросил я.

– Ну как же! Той самой! Когда я это поняла, это было, как прозрение, – радостно и восторженно выдохнула она. – Помнишь, ты говорил мне о «входе»?

– И что же, – в отчаянии пробормотал я, – ты поделилась этим прозрением с Луизой?

– Действительно, – кивнула она, – именно это я и почувствовала. Возникло такое желание. Именно «поделиться»… Но что-то удержало. Может быть, испугала какая-то мрачная атмосфера. Мистика, таинственность… Может быть, ничего особенного, но Луиза искусно нагнетала это вокруг своего нового проекта.

– Значит, она интересуется «входом», – сказал я, покачав головой.

– Ты, конечно, помнишь, Сереженька, – спохватилась Наталья, – как когда-то ходили слухи, что вокруг нашего дома бродят какие-то чернецы-монахи, волхвы, юродивые, которые все ищут вновь воплощенного живого Бога?

– Ну и что? Где-нибудь в Гималаях ходят, ищут очередного воплощенного Кришну или Будду. А у нас, естественно, ищут воплощенного Христа.

– Вот и теперь их, якобы, опять видели! – возбужденно воскликнула Наталья. – И видели именно в те ужасные дни, когда покончил с собой Эдик, когда пропали Павлуша и Ванда.

– И какая же связь?

– Проект Луизы, – очень серьезно объяснила Наталья, – посвящен исследованию таких явлений. Возможно, в пространстве и во времени действительно происходят какие-то сдвиги… Ты знаешь, были проведены некоторые специальные астрологические и прочие расчеты. Они подтвердили это предположение.

– Какое еще предположение?

Мне все больше становилось не по себе.

– А такое! – прошептала Наталья, отводя глаза, словно чего-то смущаясь – Что, действительно, в свое время он вновь воплотился. А теперь должен открыться. Он – живой Бог. Ходит туда-сюда как ни в чем не бывало – из Царства Божьего в наш мир. И обратно… Ты… ты ведь сам мне рассказывал о «входе», о сдвигах, которые могут происходить в пространстве и времени, о том, что ты наблюдал, постиг…

Я так растерялся, что не знал, как ей возразить. Это было невыносимо. Я тоже отводил глаза. Если я и видел эти чертовы сдвиги «сдвиги», то не во времени с пространством, а в чрезмерной фантазии моей милой Натальи.

Она говорила торопливо, как будто боялась, что начну ее разуверять в том, что когда-то сам же объяснял и доказывал.

Я напряженно размышлял.

Возможно, сходки у Луизы действительно напоминают собрания какой-то новой секты. Взрывоопасная смесь мистики и кибернетики. Девушек из нашей компании она называла «сестрами». У слова «апостол» еще нет женского рода, но все они могут сделаться новыми апостолами. Наталья искренне была убеждена, что Луиза со своими неординарными качествами вполне может сделаться женщиной-гуру, женщиной-предтечей, наконец, женщиной-подругой грядущего воплощенного Бога.

Но самое главное все-таки, что все «эксперименты» непосредственно связаны с моей идеей о «входе». Хоть мое имя и не упоминалось. Вся женская интуиция Натальи, якобы, подсказывала ей, что человек, о котором стали циркулировать эти смутные слухи, никто иной, как я. То есть именно мне известно, где находится «вход» и как попасть «туда».

– Ведь и моя мамочка считала тебя исключительным! – благоговейно прошептала она.

Уж лучше бы подобная «теория» стала в ее глазах свидетельством моей безнадежной глупости! Подобные мысли лучше всего хранить при себе, если не хочешь до конца жизни сделаться посмешищем… Но Наталья была особенным человеком. Я бы рассказал ей что угодно.

Ах, как я теперь жалел, что преждевременно поделился с ней этой опасной идеей, не предполагая, что она будет понята так до такой степени всерьез, буквально и практически.

Наталья беззаветно верила, что «Вход» находится где-то совсем рядом. Только я не признаюсь. Наверное, у меня есть причины. Не могу, не имею права, показать ей, где он находится. А ее мучает такое нетерпение, что, кажется, сама бы побежала его искать. Только как же она его найдет?..

– Ах, если бы я туда попала, – лепетала она, – я была бы так счастлива! Смогла бы узнать о сыночке… Обо всем… Обо всех…

Я помнил, что летом, в те счастливые дни нашего «медового месяца», на Москва-реке, когда я рассказывал ей о своих идеях, она уже брала с меня клятву, тогда как бы в шутку, – что если обнаружу «вход», то непременно его покажу ей.

– Ты знаешь, я такая дура, – вдруг призналась она. – Я до того была одержима этим нетерпением, что некоторое время пыталась за тобой шпионить. Думала, что ты уже бываешь там. Тайком бегала, следила, надеясь выследить, где ты бываешь и где расположен вход. Я дура, да? Я ужасно перед тобой виновата, Сереженька!

И она стала горячо каяться, просить за это прощения, считая себя самой ужасной грешницей.

Она тоже следила за мной! Нет, это было что-то немыслимое! Слушая ее, я готов провалиться сквозь землю от неловкости или бежать куда-то, зажмурив глаза.

– Честное слово, если бы я знал, я бы, конечно, сказал.

– Понимаю…

Что она понимала?!.. Трепеща, словно в лихорадке, торопилась рассказать, что, может быть, ей все-таки удалось достать «координаты» этого заветного уголка, где спрятан «вход».

– И, может быть, ты… согласишься как-нибудь отправиться туда вместе? Чтобы найти, проверить?

У нее был такой вид, как будто она ждала, что мы действительно сейчас же отправимся «искать» и «проверять». Я испугался, что, если сию же минут не объясню правильно свою идею, то может случиться что-то непоправимое.

– Послушай, – начал я ей, как можно спокойнее и рассудительнее, хотя в моей душе плескался ледяной ужас, – тут прежде всего нужно понять одну принципиальную вещь… Все, что у нас есть – это не мы сами, не сам мир, а только наши представления о них…

Опустим философствования о реальном и идеальном. Только выводы. Мы имеем дело не с предметами или явлениями как с таковыми, а лишь с представлениями о них. Грубо говоря, с продуктами нашего сознания. И в данном случае совершенно неважно, реально существует предмет или явление на самом деле, – или только в нашем воображении. Вот – яблоко. Когда мы видим его, воображаем, или вспоминаем о том, что когда-то его видели, или оно нам снится, – даже если оно упадет нам на голову или мы сорвем его с ветки и съедим самым реальным образом, – во всех случаях мы имеем дело не с самим яблоком, а лишь с представлением о нем.

Так и весь наш мир. Иначе и быть не может. Другого способа общаться с миром у нас нет. Как ни исхитряйся, никогда не сможешь иметь дело непосредственно с предметом или явлением. Только с представлениями о них. Более того. Может быть, еще сложнее! Мы имеем дело даже не с представлениями, а с представлениями о представлениях, представленными в других представлениях… И так далее.

Конечно, звучит несколько коряво и тривиально… Но вот что нетривиально. Казалось бы, для нас не должно существовать никакой принципиальной разницы между реальностью и иллюзией, поскольку и то и другое «продукт сознания». Однако каким-то непостижимым образом мы умеем отделять одно от другого! И дело не в том, что воображаемое имеет для нас меньшее значение, чем реальность, или мы зависим от одного больше, чем от другого. Можно привести сколько угодно примеров, как человек погибает от«воображаемого кирпича», упавшего на голову, так же успешно, как от реального… И это тривиально. Увы, есть истины, которые кажутся тривиальными, даже если мы только что их осознали.

Конечно, было бы куда удобнее, если бы мы распознавали наши представления однозначно – либо как реальность, либо как иллюзию. У разных людей разные представления об одних и тех же вещах. Может быть, это работа эволюции, а может быть, часть какого-то Божьего Плана. Но это так, несмотря на наши высокомерные фантазии о том, что животные, в отличие от нас, людей, не наделены способностью разделять воображаемое и реальность. Не говоря о каких-нибудь простейших организмах, растениях или неживой природе…

С другой стороны, уже одно то, что мы хотя бы додумались об этом, «представили представляемое», – необыкновенное достижение!

Но нужно идти дальше! Существует совершенно особая категория представлений. Супер-реальные, супер-идеальные. Мы как бы слепы по отношению к ним. Лишь в какие-то мгновения необычайных прозрений видим их. Но уже в следующий момент они улетают из поля зрения, и мы воспринимает их так, словно они есть нечто единственно возможное и непосредственное. Если по поводу других наших представлений мы еще способны кое-как размышлять (так сказать вырабатывать мнения, выворачивать так и эдак), то, сколько ни рассуждай об этих сверхреальных и сверхидеальных представлениях, они всегда незыблемы.

К примеру, закрыв глаза, можно сколько угодно медитировать, рассуждать о том, что вот они – наше телесное «я», материальное, часть внешнего мира, и, в то же время, такое же бесконечное, как и он, и она – наша душа, наше идеальное «я», может быть, еще огромнее и бесконечнее, чем весь материальный мир и материальное «я», – но стоит открыть глаза, чтобы почувствовать, как оба огромных «я» схлопнулись, душа спряталась в тело, как тень в полдень, а мир существует сам по себе, и ему никогда не узнать, не почувствовать наших радостей и горестей… Или, другой пример. Смерть. Мы вполне можем вообразить, что в действительности ее не существует, что она лишь условность, «представление». Можем воображать какие угодно загробные трансформации, перевоплощения, путешествия. Но когда столкнемся со смертью лицом к лицу, конкретно, то, пожалуй, не сможем не то что размышлять о ее «реальности» или «не-реальности», но напрочь забудем обо всех философиях.

Одно из таких суперпредставлений – наша уверенность в нашей способности разделять воображаемое и реальное. Наивная вера «собственным глазам»… Впрочем, это слишком сложно.

Простейшие примеры впечатляют гораздо сильнее. Взять хоть то же яблоко. Вот, я протягиваю руку, держу его на ладони. И в этот момент нет ничего невозможнее, как поверить в то, что яблоко не яблоко, а мое представление, и, может быть, представляет собой нечто совершенно другое. Скажем, если бы я просветил его рентгеном, увеличил под микроскопом, то увидел бы внутреннюю структуру, червячка внутри, гнильцу, микробов и так далее, – оно превратилось бы совершенно в другое яблоко. И относился бы к нему по-другому. Во всяком случае, не стал бы кусать с той стороны, где прогрыз червяк…

Стало быть, мир для нас не только представление, существующее исключительно в виде отражений-проекций в нашем мозгу – где-то там, в сером веществе, нейронах и т. д. Мы его, это представление, не только представляем, но еще и ощущаем! В результате чего непосредственный реальный мир словно еще дальше отодвигается от нас. Даже представления мы воспринимаем не как представления, а лишь в виде определенных ощущений.

При этом мы никогда не знаем, что произойдет в следующее мгновение, какими они будут – наши ощущения. Все может измениться быстрее, чем мы успеем моргнуть. Отсюда идея «щелчка». Мгновенного, как прозрение Савла-Павла. И, может быть, правильнее было бы назвать его не «входом», а именно «прозрением».

Прежде мне тоже казалось, что «вход» – это что-то вроде лазейки в иное измерение или пространство, в прошлое или будущее, новую реальность или Царство Божие. Потом я пришел к заключению, что это нечто такое, когда в тебе как бы «включаются» новые ощущения и происходит грандиозный поворот сознания. Например, как во сне, когда «центр координат» переносится из реальности в фантазию, сны становятся реальностью, а о пробуждении мы думаем, наоборот, как о сновидении и фантазиях.

Кто знает, в какой момент представления – и «реальные», и «иллюзорные» вдруг приобретут для нас равноправное значение? Реальный мир превратится лишь в одну бесконечных иллюзий? Неужели человек превратится в сомнамбулу, а еще вернее, тут же погибнет, не в состоянии ориентироваться среди опасностей реальной действительности? А может быть, совсем наоборот? «Погружение в иллюзии» не только не притупит инстинкт сохранения, но будет полезно в предвидении и распознании отдаленных, еще более опасных реальных и виртуальных угроз.

Что ж, все это – только игра ума, манипуляция представлениями и ощущениями. Не даром метафора Запретного Плода – есть не что иное, как разум-сознание. Изблевать съеденное запретное яблоко, чтобы вернуться рай, – да возможно ли такое, нужно ли это вообще?..

Как бы там ни было, истинный «вход» – нечто невообразимое. Что-то по-настоящему чудесное, до сих пор небывалое. Поэтому и рассуждать о нем известными образами затруднительно. С одной стороны, все останется таким, как и было, а с другой – преобразится. Одно ясно: его не нужно «бегать и искать». Не станет ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. То есть время будет едино. Точно так же, как станет единым пространство и не будет больше ни «здесь» и ни «там».

– Может быть, – задумчиво проговорила Наталья, – таким был Рай, пока человек не был изгнан оттуда?

– Может быть, – бодро согласился я.

– И ты, Сереженька… ты приведешь меня туда, всех нас?

Опять! Она смотрела на меня такими глазами, что я понял, что от моих объяснений стало только хуже. Понимала ли она вообще, что я говорю?

– Я еще не знаю, что для этого нужно, – честно признался я. – Нужно ли еще чего-то изобрести, какую-то «технологию», или все дело в нашей душе. Произойдет ли это само собой или усилием воли…

– Я уверена, что ты знаешь!

Мне показалось, что она находится под каким-то гипнозом. Я был для нее больше, чем исключительный человек. Она действительно принимала меня за Него – за самого Господа Бога!

И еще кое о чем я догадался. О ее состоянии. Грубо говоря, вступать теперь со мной в интимную связь вдруг стало для нее чем-то непомерным, недопустимым, – все равно что, скажем, желать Христа, вступать в этом смысле в связь с самим Христом. Если бы я сейчас поцеловал, обнял ее, просто прикоснулся, у нее бы, наверное, от ужаса разорвалось сердце…

Пока я находился в этой растерянности, она еще и присовокупила, словно в подтверждение своей идеи. Словно еще меня самого нужно было в этом убедить. Словно я собирался возражать:

– Да, да! Действительно, столько совпадений, столько знаков! Вот и ты, Сереженька, как и Он, брошен отцом. Вот и тебя он оставил. Так же как Бога-Христа Бог-Отец. Наверное, так положено. Чтобы ты мог отыскать «вход»… Но он поможет тебе, если он действительно твой отец. Обязательно должен помочь!

«Кто? Какой отец? – проносилось у меня в голове. – Что у нее намешано?!»

Ах, если бы я тогда вместе с Натальей пошел к Луизе, пожалуй, ничего этого не было бы! Как все запуталось!

– Луизка, ах, эта Луизка! – рассеянно бормотал я. – И меня приглашала…

Не знаю, для чего Луиза собирала у себя эти женские собрания. Вряд ли только потому, что так рассчитывала на коллективную женскую интуицию. Что-то подсказывало мне, что это лишь предлог. Чтобы заманить к себе Наталью. Может быть, она и меня зазывала, чтобы через меня поближе подобраться к Наталье. Но зачем, с какой целью? Какие-то смутные догадки вились у меня в голове, но я никак не мог ухватить их за хвост.

– Луиза говорит, что ты, может быть, потому не приходишь, – сказала Наталья со своим обычным простодушием, – что дуешься из-за тех призовых денег. Что ты, как ребенок, поверил, что на тебя свалилось такое богатство. Я ее уверяла, что ты совсем не думаешь. Понимаешь, что это обыкновенный рекламный трюк. Это все понимают.

– Конечно, понимаю, – пробормотал я.

По правде сказать, она была недалека от истины. Младенец! Неописуемый балда! Умом я действительно понимал, что верить в такое нелепо. Но в то же время все еще надеялся, тайно лелеял надежду, что «авось получу». Мечтал, что смогу осуществить кое-какие необычайные планы… В общем, теперь я чувствовал себя вдвойне кисло. А главное, было ужасно горько узнать, что теперь глупая надежда окончательно потеряна.

Но Наталья не замечала моего смущения. Снова, да еще с возрастающим жаром, торопилась рассказать о своих «сектантских» впечатлениях. А то, что это секта, я уже не сомневался. Кого, в конце концов, Луиза так жаждет вычислить – Бога-Мессию или Черта? Чьей подругой собирается стать? Похоже, она и сама точно не знала. Что за всем этим скрывается? Давящая на психику, мрачная атмосфера всего происходящего внушала большую тревогу. Впрочем, я все равно заявил Наталье, что все это, конечно, полная чепуха.

Между тем я узнал от нее еще об одной удивительной вещи. Там, у Луизы действительно обсуждали противостояние мировых сил – Света и Тьмы, – и кто-то из девушек, кажется, Варвара, высказала соображение, что за новым воплощенным божеством уже организована охота. Следовательно, нужна чрезвычайная осторожность, чтобы экспериментами не воспользовались какие-нибудь космические злодеи. Кто знает, где обнаружится богочеловек. Луиза странным образом пошутила насчет своего исчезнувшего супруга Павлуши. Кто знает, может быть, эти враги ошибочно его приняли за Мессию? А может быть, он таковым и являлся, но по трагическому стечению обстоятельств так и не успел совершить предначертанного?