Читать книгу "Последний русский. Роман"

Я был настолько погружен в эти занятия, что домашние не рисковали меня отвлекать. Они были уверены, что я поглощен какими-то, связанными с моим определением на «службу» делами. Я слышал из «кабинет», как Кира, когда заходил Владимир Николаевич, сообщила вполголоса, что «мальчик» трудится, не поднимая головы, работает на компьютере.

– Ты оказываешь на мальчика огромное положительное воздействие, Владимир Николаевич! – заметила она. – Увлек настоящим делом, отвратил от глупостей!

– Хорошо, Кира, – ответил тот, – не будем мешать. Это такое поколение. Где компьютер – там для них и дом, и родина, и мать родная.

– Вот если бы ты еще так и на Ванду повлиял в этом духе! – завистливо вздохнула она.

– А как же! Обязательно повлияю. Ты же знаешь, они для меня теперь оба – все равно что родные дети.

– Знаю! – радостно подтвердила Кира.

Кажется, мне ночью приснилось, что я путешествую на прекрасном автомобиле, который, словно тяжелая лодка, скользит по ночным улицам, по странным набережным вдоль Москва-реки. Со мной находилась то ли Наталья, то ли кто-то еще. Пространство, хотя и непохожее на настоящее, было таким реальным во всех деталях, что с него можно было писать городские пейзажи. Я притормозил автомобиль около нашего дома. Незнакомая, тускло освещенная витрина, за которой, как мне сначала показалось, была абсолютная пустота. Затем я рассмотрел в глубине странные зеркала, которые ничего не отражали. Рядом с витриной находилась стеклянная дверь. Вот, оказывается, где располагался «вход». Он действительно существовал, как нечто материальное… Я выбрался из автомобиля, а потом… не помню.

Откуда мне было знать, что, проснувшись по утру, у меня не только не будет никакого желания заниматься автомобилем, но, захлестнутый потоком странных происшествий, вообще о нем забуду.

Еще сквозь сон слышалось, что в разговоре все повторяется ее имя.

Натянув джинсы, футболку и свитер я выбрался из «кабинета». За окном стояло изумительно яркое, багряно-золотистое утро. Над Москва-рекой висели пушистые клочки тумана. Видно, я слишком долго засиделся в потемках.

Домашние заканчивали завтрак. Попивали кто чай, кто какао, кто кофеёк. Я, щурясь, подсел к столу.

Кстати, из-за постоянного наплыва у нас гостей мне не приходилось беспокоиться о хозяйстве – об уборке, хождении в магазин за продуктами, приготовлении еды. Если бы я и захотел что-нибудь сделать сам, вряд ли мне позволили. Этим усердно занимались женщины. Я давно махнул на такую опеку. Не прятать же от них носки, которые они с таким наслаждением заштопывали (бывало, выуживая из мусорного ведра), и нижнее белье, которое они все равно отыскивали и простирывали, проглаживали, складывали. («Кто еще позаботится о мальчике?») Что же касается еды, то теперь, как стоило мне сунуть нос на кухню или хотя бы показаться из «мансарды», как какая-нибудь из тетушек, как суетливая нянька, спешила накормить и напоить меня, выспросить, чем бы мне хотелось полакомиться. Впрочем, мои гастрономические пожелания, если я их высказывал, внимательно выслушивались, но мало учитывались. Меня всё почему-то норовили попотчевать манной кашей. В крайнем случае, котлетами или щами. Таким образом надо мной все-таки установили своего рода опеку. Мне оставалось лишь мечтать, что очередь в этом дежурстве когда-нибудь дойдет и до Натальи, и с грустью вспоминать, как чудесно мы с ней когда-то завтракали, обедали, пили чай вдвоем. Но Наталью, похоже, тоже не подпускали ни к плите, ни к раковине. Плохо то, что в качестве обязательного приложения мне приходилось выслушивать за едой не только сплетни и последние «новости», но и всяческие внушения и поучения.

– А, Сереженька, наконец, проснулся, голубчик! – ласково закивала Кира, пододвигая мне тарелку с пухлым рыжим омлетом, белый хлеб, намазанный маслом, чашку какао с пенкой, которая дергалась, как от тика, прорезываемая стремительными морщинками. – Вот, я тебе все приготовила. Заработался до поздней ночи, бедняжка. Кушай, пока не остыло… А вот Ванда, – продолжала она без всякого перерыва, – негодяйка, опять ночевать не явилась!..

Гостей за столом собралось больше обычного. Я лишь недоумевал: чего это они повадились к нам? Кроме родственников, докторши, учительницы, детсадовской няньки, бросилось в глаза густо накрашенное круглое лицо какой-то тетки. Конечно, узнал ее, невольно поморщившись: ну да, служительница из морга, пившая горькую. «Тетя» Анжелика, мать толстой красавицы Сони. Кажется, и теперь, несмотря на утренний чай, сильно под хмельком. По соседству обнаружилась добродушная физиономия хирурга-татарина Нусрата. Этих-то двоих для чего принесло? Можно подумать, что людям не хватает общения. А желание «опекать мальчика» – отличный предлог, чтобы слететься…

Во главе стола восседал человек в массивных очках. И в первый момент меня опять охватили странные сомнения: да кто же это в самом деле из двух – Владимир Николаевич или Аркадий Ильич?

– Владимир Николаевич, еще чашечку? – обратилась к нему Кира, и все встало на свои места.

Не было только Натальи. Убежала на работу. Но за столом как раз склонялось ее имя. Жалели ее, что ли, сочувствовали? Обсуждали ее несчастную женскую долю. Пожалуй, искренне сочувствовали. Однако первые же фразы так смутили меня, что я едва не подавился омлетом.

– Что за непутевое создание – «наша» Наталья!

– Она того – и девочкой была со странностями.

– Неудивительно: у таких родителей.

– Да и после замужества, выглядела дурочкой.

– Это еще вопрос – откуда у нее взялась эта беременность. А Макс явился к ней тогда, вроде спасителя и принца.

– Бедная, у нее на лице написана несчастливая судьба. Все рожают, как люди, а ее угораздило попасть в роддоме к каким-то злодеям-изуверам.

– Да, да! Теперь многое вскрывается. Оказывается, долгие годы это был очень прибыльный криминальный бизнес. Посмотрели на эту дурочку и подумали: вот, ее обмануть ничего не стоит, без проблем подменим ребеночка.

– Она-то родила, наверное, нормального, а ей подсунули какого-то уродика – больного, обреченного. А куда дели нормального – Бог знает. Хорошо еще, если перепродали каким-нибудь богатым супругам, а вполне могли оформить, как умершего, пустить на омоложение стариков.

– О, сейчас производится масса уникальных экспериментов!

– А мертвеньких младенчиков-зародышей по бумагам оформляют, как положено, но в наличие, то есть в охладильнике они, конечно, отсутствуют.

– Говорят, у зародышей выкачивают гены, впрыскивают их старикам, и те на глазах сразу лет на двадцать пять молодеют.

– Полная антинаучная чушь! Совсем не в том медицинская проблема. А методы омоложения…

– Наука наукой, медицина медициной, а есть другие сферы, секретные. О чем хирургам знать недосуг. Омоложение натуральное! Давно выпавшие зубы начинают отрастать, волосы. Рак рассасывается. Сердце обновляется, как у новорожденного. Молодой блеск появляется в глазах. Другие органы и подавно. Отлично оживают.

– Еще бы, заманчиво так вот омолодиться! Любых денег не пожалеешь. Всех подкупишь.

– Казалось бы, должна быть совесть у людей? Не такими же методами! Да только в наше время люди: ни перед чем не остановятся. Если эдакое чудо. А такие дурочки, как Наталья, самые удобные жертвы. Потом, бедные, всю жизнь мучаются…

– В любом случае, получается, что ребенок от Макса. Макс, он вон какой: все женщины его, если захочет. У него и парень должен был бы родиться богатырем. Конечно, теоретически мог бы родиться и заморыш. Но подозрительно вот что: как повел себя Макс. Уж больно спокойно. Сразу занялся своими делами, а молодая мама не звука. Ни слова упрека, как будто сама во всем виноватая.

– Может, и виноватая? Вечно все сносила. Как будто так и нужно.

– А потом, когда пошли все эти слухи – о подмене ребеночка, – опять-таки странно: почему такой энергичный мужчина, как Макс, да еще с помощью покровителей из ведомства махнул на все рукой? Очень понятно такое безразличие. Ему-то, в принципе, какая разница, чей ребенок: Натальи или «подмененный». Все равно не его.

– Наталья, дурочка, как покормила младенца грудью, тут же своим признала, и уж ни за что бы не отдала. У нее весь все так: что Бог даст, то и спасибо. Так с каким-то чужим и больным уродцем промучилась, и похоронила. И без мужа осталась.

– Теперь тоже – каково ей, бедной, будет узнать, как все на самом деле было! Не зря опять говорили про «подмененного». Значит, что-то известно…

То, что я услышал, было не просто обывательскими, бабьими сплетнями, а диким бредом. С чего они это взяли? Каким образом до них дошла эта ересь? С другой стороны, они говорили об этом, как о чем-то вполне житейском. Такой, мол, прискорбный случай.

– А правда, Владимир Николаевич, что теперь в интернете можно разузнать об всем на свете? О прошлом, о будущем. Про любого человека – живого или мертвого.

– Не совсем так. Но в целом – правда. Наука прямо-таки чудеса творит. Специальные методы. Вот им молодым, не то, что нам, вообще жить в совершенно новом времени. Ничего не утаишь. Абсолютная прозрачность…

Я поморщился, сразу заподозрив, где мог находиться источник этих «версий». Вот еще – компьютеры с интернетом! Уж они-то здесь, конечно, не при чем. «Евгений! – в сердцах подумал я. – Наконец, разобраться с мерзавцем!»

– Хорошо бы ей, бедняжке, вообще оо этом пока ничего не знать, – вздохнула Кира. – Не стоит ей об этом говорить. Ни в коем случае. Это в духе человеколюбия.

Но удивительнее всего оказался итог, который вывели здесь же, за чаем.

– Нужно подыскать Наталье мужчину! И снова забеременеть!.. Макса она, гордая, пожалуй, не захочет. Но найдутся и другие прекрасные кандидаты. Что ж вы, мужчины, теряетесь? – провокационно усмехнулась Кира.

– Да я-то что, – усмехнулся Владимир Николаевич, – Наталья Никитична как раз в моем вкусе… Только я женатый человек.

– Знаем, знаем, – хихикнула Кира.

– А я зато – совершенно холостой! – заявил Нусрат. – И Наталья Никитична мне действительно очень нравится.

– А если б ты и был женат, – усмехнулся Владимир Николаевич, – ваши обычаи это позволяют.

– Да я-то среди русских вырос, – пожал плечами татарин. – Я человек военный и обеспеченный. И могу никаких обычаев не придерживаться. К тому же – хирург, образованный человек. Очень много работы. Я бы женился на одной. Я себя русским чувствую.

– Ага! Вот как! Оказывается, совсем наоборот: поскреби татарина – и обнаружишь русского! – захохотал Владимир Николаевич.

– Это когда тебе всю жизнь говорят: татарин ты, мол, да татарин. Поневоле начнешь думать: может, и правда, – татарин? В зеркало себя разглядываешь: похож – не похож.

– Похож, похож!

– А раз татарин, то и задумаешься о правильной религии. Я исламом специально интересовался. Между прочим, глубокое философское учение!.. Все там очень мудро устроено. И на небе. И в государстве. И в семье.

– Значит, возьмешь Наталью Никитичну в свой гарем, мусульманин, а?

– Это лучше, чем всех тащить к себе в любовницы, как у вас, у русских! – нахмурился Нусрат. – К тому же, я сказал, что я холостой.

– Вот она – восточная кровь! Сразу кипит!

– Я спокоен.

– Все глупости, – оборвала их Кира. – То есть ничего у вас с ней не получится. Не мечтайте. Я вообще думаю, она – однолюбка, – заявила она. – Как твоя мамочка, – без всякой связи прибавила она, взглянув на меня, и я не выдержал, отвел взгляд. – Поломается, поломается, и вернется. Опять к нему – уйдет к своему Максу.

– Мамочка! Мамочка! – идиотически кудахтала Циля. – Не уйдет! Нельзя!

– Ну, вас-то не спросит, – фыркнула Кира. – Да вы не беспокойтесь, за вами есть кому присмотреть!

– Нет, я мамочку хочу! Хочу с мамочкой!

– Что вы хнычете! Мы же вас решили замуж отдать. За Никиту Ивановича. Забыли уже? Не капризничайте: вы ж у нас – невеста!

– И правда, – ободрилась старуха, – я согласна за Никиту! Ему и раньше-то все кругом говорили: зачем женишься на своей гордой Марго, ничего с ней хорошего не наживешь! Не послушался. Теперь вот погулял, одумался, пришел меня просить.

– Вот и слава Богу! – кивнула Кира. – Прекрасная из вас получится парочка! Еще поживете в свое удовольствие. Да и Наталье наследство оставите… Только зачем ей наследство? Может, эта дурочка к Максу не вернется. Тоже гордая. А гордость – хуже глупости. Другое дело, если бы вдруг действительно нашелся настоящий ребеночек, маленький Сереженька…

Дальше я уж не стал слушать. Одним глотком покончив с остывшим какао, поднялся из-за стола.

Луиза давно интересовалась Натальей. И вполне могла поручить нашему великому аналитику-психологу покопать, перепроверить старые сплетни, добытые от старухи Цили и Никиты. А тот, готовый лезть из кожи, чтобы угодить ей, предпринял «расследование» – сочинил очередную дурацкую «версию». Что-нибудь в духе того, как про малыша Эдика и его престарелую псевдомамашу.

Но еще больше меня смутила внезапная мысль: а вдруг там есть зерно истины, – и Евгений действительно обнаружил в печальном прошлом Натальи нечто невероятное?

Я сам над собой посмеялся, понимая, что к этому невозможно относиться серьезно. Одно ясно: пока сплетни не дошли до нее самой, желательно поскорее все выяснить. Уж лучше Наталье узнать обо всем от меня, чем из сочувственного кудахтанья наших кумушек… Но почему я так уверен, что до нее еще не дошли эти сплетни?

Я хотел немедленно отправиться к ней, но с удивлением сообразил, что до сих пор не знаю, где расположился офис. Неужели не найду в своем же доме?

С улицы донеслись обрывки матерщины. Выйдя на лестничную площадку к распахнутому окну, я выглянул во двор. Пять человек бритоголовых «облавщиков» сидели на спинке скамейки, гоготали, сплевывали между ног. Заметив, что я выглянул из окна, один из них подтолкнул товарищей, показав пальцем на меня. Они разом вскочили. Первым их движением было явно рвануть к подъезду. Потом, о чем-то посовещавшись, стали совещаться и с очевидным притворством сделали вид, что им нет до меня никакого дела. Решили дождаться, пока я выйду из подъезда?

Чего я напрягся? Скорее всего, подстерегали не меня, а Павлушу. У меня-то теперь «бронь». Впрочем, кто знает, попадись я им: пожалуй, они могли прихватить меня просто «для количества». В крайнем случае я мог сослаться на доброго майора… Если бы им был нужен я, для начала бы заявились домой.

Как бы там ни было, в данный момент я вообще не собирался выходить на улицу. Я направлялся на 12-й.

Квартира Луизы была погружена в потемки. Окна наглухо зашторены, светильники едва тлели. Как будто за окном не день, а ночь. Какая-то перемена во всем пространстве. Приглушенные варварские звуки: не то сильно замедленная музыка, не то перемещения в земной коре. В полумраке бродила Марта-Герда. Лопатки вяло провалены, хвост повис, как оторванный воротник. Пол уставлен бутылками, пластиковыми стаканчиками, тарелками с окурками. Я прошел вперед – туда, где угадывались очертания чего-то рельефного, словно живого. Душное, специфическое благоухание, словно от фантастической, плотской клумбы.

Подойдя ближе, я понял: передо мной было громадное ложе. Постель, на которой разбросались тела, кое-как прикрытые простынями. Вся наша компания, мирно спавшая. И совершенно голенькая. В центре – Луиза. На спине, заложив руки за голову, с аккуратным черным треугольником внизу живота. Рядом Павлуша, уткнувшийся в подушку. Вокруг как попало – Ванда, Герман, Всеволод, Соня, Кристина (причем Кристина с заметно выпуклым животом), Евгений, Варвара, Черносвитов, Кукарин и даже толстенький и в очечках Свирнин. Девушки – с размазанной косметикой, ярко накрашенными ногтями на руках и ногах, с грудками, с раздраженными влажными сосками. Ребята – с полунапряженными членами, пульсирующими во сне… Я почти не удивился. Это было забавно. Ну конечно, что еще можно было ожидать? Чем еще могли кончиться эти продвинутые интеллектуальные собрания, сеансы «абсолютного искусства», виртуальные эксперименты, – как ни банальностью – еще одной оргией с откровенно-примитивной порнухой-групповухой?.. Любопытно посмотреть, как после этих забав они начнут просыпаться и расползаться, кто куда…

Забавно… Но от одного взгляда на голые тела, на аккуратный треугольник Луизы, у меня мгновенно пересохло в горле. Я не мог понять, рассмотреть, спит ли она или пристально смотрит на меня из-под приоткрытых век. И не мог оторвать взгляд от ее черного треугольника. Рефлекторное возбуждение. Бессознательное сожаление, что меня самого здесь не оказалось.

– Мне кажется, у меня едет крыша… – услышал я за спиной детский голос и, резко обернувшись, увидел великана-малыша Эдика, которого не заметил, когда вошел. С отрешенным видом тот сидел у входной двери. Почему-то на собачьей подстилке.

– Не удивительно, – кивнул я. – Если проводить время в таких забавах. В твоем-то возрасте…

– Я не участвовал. Мне разрешили только наблюдать.

– Ну и ушел бы! – сказал я.

– Куда? – печально протянул Эдик. – К старухе? Нет уж!.. Я нарочно, как собака, сел тут на собачью подстилку и так и сидел все время. Им назло. Не пил, не ел. Потом приглашали, но я не пошел. Сказали только наблюдать, вот и буду наблюдать!

– Гордый парень, – сказал я и, подойдя к Эдику, хлопнул я его по плечу. – Тебе не пора в школу?

– Я прогуливаю.

Он произнес это таким тоном, словно это была уважительная причина.

– А родители? – спросил я, не зная, что сказать.

– Они же не родители.

– Ах да… – пробормотал я, вспомнив «версию» Евгения.

– Но отец грозится избить, отправить в какой-то интернат.

– Вот видишь!

– Он старик. Я его сильней. Я теперь его сам могу избить. И отправить еще дальше!

– Ну-ну.

– Евгений обещал сообщить, кто мои настоящая мамочка.

– Собираешься переехать к настоящей?

– Мне не нужна никакая мамочка! Хочу жить здесь – с Павлушей и Луизой. Они меня усыновили.

– Но это просто шутка, – улыбнулся я.

– Нет, это серьезно. Они же теперь муж и жена. Значит, могут меня усыновить.

– Что? Действительно поженились? – воскликнул я.

– По всем правилам. Как полагается. Уж Луиза-то знает! – заверил меня Эдик. – Сегодня ночью, вообще, все, кто хотел, переженились.

– Не понял..? – пробормотал я.

– Новый эксперимент Луизы, – услышал я тонкий голосок. – Этой ночью тут была коллективная свадебная церемония.

– Чего-чего? – изумился я, оборачиваясь. – Коллективная церемония?!

Я разглядел девочку Стасю. Она сидела в дальнем углу комнаты.

– Коллективная брачная ночь, – спокойно и серьезно объяснила девочка. – Наблюдали себя на мониторах, болтали, что в голову придет, конструировали виртуальные образы, экспериментировали, изображали кибер-квази-психо-супружеское сообщество, сексуальную систему нового поколения, развлекались, как хотели. Игра и в то же время все серьезно. Напились, накурились, наглотались таблеток и – переженились.

– Понятно.

– Говорили, ищут новых ощущений по обе стороны реальности.

– И нашли?

– Не знаю.

Голосок тоненький, но твердый.

– Не знаешь… – повторил я, ощущая что-то вроде внезапного раздражения. – А чего ж ты тогда здесь делала?

– Я ничего не делала, – так же спокойно, даже с легкой насмешливостью ответила Стася.

– Ага, – язвительно сказал я. – Наблюдала.

– Так, краем глаза. Мне пока не интересно.

– Пока не интересно… – многозначительно повторил я. – А по-моему, все девочки интересуются свадебными штучками.

– Это другое дело, – заметила она.

– Другое?..

– И невинности я пока лишаться не собираюсь, – зачем-то прибавила она.

Нет, ничуть не иронизировала. Не пыталась шутить. Но что-то странное было в ее тоне.

– Пока не собираешься, – снова повторил я, присаживаясь рядом. – А что, разве тебя кто-нибудь торопит?

– Не знаю. Все девчонки в классе давно не девочки.

У меня мелькнуло предположение.

– Может быть, Луиза проводит с тобой работу? Просвещает, и так далее?

– Меня просвещать не нужно, – почти резко заявила она.

– Ну, я-то тебя ни просвещать не собираюсь, – успокоил ее я.

– Еще бы вы попробовали!

(Все-таки забавно: эта странная девочка все еще на «вы» ко мне обращалась! А между нами разница три года.)

Я пожал плечами, не понимая, с какой стати она на меня наезжает.

– «Вы»? – усмехнулся я. – Кто это «вы»?

– Ну… То есть я хотела сказать – ты…

Мы молчали, а перед нами белело это «коллективное» брачное ложе. Не сказал бы, что я чувствовал себя очень комфортно.

Я разглядывал Стасю, и в полутьме ее внешность, разрез глаз, прическа, черты. Тот же образ. Чувствуя, что я ее рассматриваю, но не поворачивая головы, она смотрела прямо перед собой, а потом, словно не было этой игры в молчанку, заговорила с неожиданной, совсем детской торопливостью, как будто ей нужно было высказаться, именно мне объяснить свои мысли. Мне и самому это было хорошо знакомо – такая потребность.

Где она такого наслушалась или вычитала, Бог ее знает. Но говорила так убежденно, словно сама это открыла. Об особом значении невинности в судьбе женщины. Я слушал и ушам не верил. Не перебивал. Целую лекцию прочла!

По ее мнению, для мужчины и женщины физическая близость, вообще секс имеют принципиально разный смысл и последствия. Даже с точки зрения физиологии, чисто анатомически. Мужчина в прямом и в переносном смысле отдает. Исторгает из себя, самоопустошается. А женщина принимает в себя и наполняется. Для мужчины в результате совокупления (первого ли, второго, всех последующих) ничего принципиально не меняется. Ну, спустит некоторое количество спермы. Только и всего. Но точно также он может спускать и без женщины: кончать во сне, или просто занимаясь онанизмом. Если решит стать монахом, вообще отказаться от половой жизни, организм найдет способ освободиться от избытка гормонов. Словом, мужчина всегда остается тем же самым – самим собой. Разве что временно истощает энергию. Он живет во внешней реальности. Соответственно чувствует и действует. Все изменения происходят не внутри, а вне него. Если лишится любимой женщины, если весь мир рухнет, останется наедине с самим собой – только и всего…

Но женщина находится совершенно в другой ситуации. Все, что происходит – может происходить только внутри нее. И женские гормоны, как это бывает у мужчины, сами по себе никогда не найдут выхода. Никакая мастурбация не поможет ей освободиться от напряжения. А главное, каждый мужчина, с кем она вступает в интимные отношения, меняет ее. Не фигурально, буквально оставляет в ней свой след. Первая же близость с мужчиной – приводит к тому, что девушка претерпевает необратимое превращение. Если не беременеет, все равно – толчок дан. Ее душа и тело приходят в движение. Она уже не принадлежит себе, не может остаться прежней. Если она лишается любимого мужчины, ей грозит разрушение, потеря самой себя. Никакая внешняя деятельность – творчество, физический труд – не смогут стать сколько-нибудь равноценной заменой ее внутренним событиям. Единственное, что может произойти, что женщина в состоянии «сотворить и произвести» – это ребенок. Но и ребенок – всегда будет частью ее плоти, которой она так или иначе должна лишиться, которую так или иначе отрывают от нее.

Грубо говоря, мужчину можно сравнить с карандашом, который расходует грифель. Но сам оттого принципиально не меняется. Превращаясь в огрызок, карандаш остается карандашом. Женщина же подобна листу бумаги, на котором сохраняется любая надпись – от первой, до последней. Но, в конце концов, истончается, превращается в жалкий ветхий лоскут, ничем не напоминающий тот когда-то сверкающий и абсолютно чистый лист… Вот почему для женщины лучше уж оставаться старой девой и ощущать себя чистым листом, чем превращаться в заведомо испорченный черновик.

Шутит ли эта пятнадцатилетняя девочка или говорит серьезно? Мне вдруг показалось, что она говорит со мной так, словно я младше нее. Что, с одной стороны, было совершенно нелепо, а с другой… не так уж и нелепо. Имея такого братца, творческого человека, вращаясь в такой компании, можно еще и не до такого додуматься. Странно, но я отлично ее понял. Возможно, это было не совсем точно сформулировано. Какой-нибудь философ выразил бы это яснее. Но то, что она говорила, отлично объясняло не только ее, но и меня самого. Не знаю, как насчет женщин, но то, что она говорила о мужчинах (и неважно, откуда это взяла), – было именно то самое, что сам я до сих пор не мог понять и уловить. В самом деле! После всех оргазмов, после близости с Натальей для меня и во мне действительно ничего «принципиально» не изменилось!

Неудивительно, что мне припомнились слова Натальи, которая давно пыталась обратить мое внимание на эту необычную девочку…

– Луиза предлагает, – продолжала Стася, – что если уж лишаться девственности, то сделать из самого этого события особое виртуальное шоу-инициацию. Очередное произведение «абсолютного искусства». Брат напишет сценарий, Герман музыку, а Сильвестр подготовит компьютерную программу. Я могу стать прообразом нового существа – первым соединением реальной женщины и кибер-модели…

– Кибер-модель! – проворчал я. – А реально-виртуального партнера тебе подыскали?

– Сначала Луиза предполагала, что им должен стать кто-нибудь посерьезнее – Кукарин или Свирнин. Или, например, Сильвестр. Потом предложила, чтобы моим партнером стал ты.

– Я? – опешил я. – Значит, она меня считает серьезным?

– Очень даже.

– Ты тоже так считаешь?

– Я тебя совсем не знаю. Но слышала, что ты какой-то особенный… Но, по-моему, ты – самый обыкновенный, – тут же заявила она. – Не вижу в тебе ничего особенного.

– Верю, – хмыкнул я, почувствовав, что это звучит довольно обидно.

– А почему ты необыкновенный? – усмехнулась она, заметив мою реакцию.

– Ну, не знаю…

– Вот видишь!.. Например, когда говоришь с братом, сразу чувствуешь: он – необыкновенный. Это сразу видно.

Надо же! Я искренне удивился. Еще и Всеволода поставила в пример, как необыкновенную личность. Ладно бы еще Павлушу!.. Впрочем, это можно понять. Брат для нее эталон. Считает себя гением, а всех людей персонажами своих опусов. И «Супер-Библия» очевидное свидетельство его исключительности.

– Может быть, ты сам о себе очень высокого мнения? – продолжала она.

– Я? Разве я виноват, что Луиза что-то там обо мне выдумала? Конечно, я обыкновенный.

– У тебя самодовольный вид.

– У меня самодовольный вид? – еще больше удивился я.

– Скорее, самовлюбленный.

– Это у твоего брата Всеволода, – прервал ее я, начиная выходить из себя, – самовлюбленный вид!

– Нет, Всеволод не такой, – обиделась она. – Он хороший, добрый. Он ранимый.

– А я, значит, другой.

– Но у тебя такой вид… как будто ты знаешь то, чего никто не знает!

Я только головой покачал.

– А вообще-то мне, конечно, безразлично, какие планы у Луизы, – сведя бровки, заявила Стася.

– Вот это правильно, – одобрил я. – Бог с ними, с этими экспериментами!.. Может быть, в один прекрасный день, ты элементарно влюбишься. Это и будет самый интересный эксперимент.

Но я и сам чувствовал, что это звучит напыщенно и фальшиво. Как будто ей девять лет, а мне девяносто восемь. К тому же действительно самодовольно. К тому же довольно пошло. Как будто я действительно делал вид, что знаю о жизни нечто такое, чего ей, девочке, пока что неизвестно. Если я так думаю, то я по меньшей мере дурак. А если лицемерю, желая произвести на нее какое-то впечатление, то и кое-что похуже. Я уже ждал с ее стороны укола или насмешки… Но – никакой защитной реакции не последовало. Удивительнее всего, что она восприняла это как нельзя более серьезно. В упор взглянула на меня своими большими серьезными глазами, тихо, почти с ужасом прошептала:

– Нет уж, благодарю покорно.

– Почему?

– Мама была влюблена – и что вышло!..

Вот тут-то я почувствовал себя действительно идиотом. И оттого, что она этого не замечала, – то есть то, как я себя чувствовал, – я показался себе еще большим дураком.

Я напряженно шевелил мозгами, придумывая, что бы такое сказать. Эти двое детей – издерганный малыш-великан Эдик и наивно-мудрая Стася – словно в насмешку были приставлены к затеянной Луизой оргии в качестве пажей и зрителей.

– А ты, Стася, – сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать, – тоже прогуливаешь?

– Нам к третьему уроку.

– А вот Павлуша говорит, – подал голос Эдик, – что школа – полный маразм. Ничего не дает. Если бы родители не заставляли, кто бы туда ходил.

– Прогуливать школу – глупо, – возразила ему Стася. – Потом все равно придется доучиваться. Если не хочешь остаться недоразвитым.

– Всегда найдутся два прямо противоположных суждения, – рассеянно кивнул я. – Все зависит от точки зрения.

– Никто не хочет быть дебилом, – твердо сказала Стася.

– А я хочу! – заявил Эдик.

– А я не хочу! – сказала девочка.

– А я хочу!

– А я не хочу!

Я облегченно вздохнул. Вот это нормальный разговор.

– А вот я… сдохнуть хочу! – послышался вдруг хриплый голос самого Павлуши.

Оказывается, мой лучший друг успел выползти из сплетения тел, съезжал с ложа и на четвереньках куда-то двигался по полу, опрокидывая пластиковые стаканчики и тарелки. При этом тряс головой и стонал. Было ясно, что его мучает жестокая головная боль, одолевают желудочные спазмы. Подбежав к нему, я подхватил его под руку, чтобы помочь подняться.

– Хорошо, что ты проснулся! – обрадовался я.

Но он лишь скользнул по мне бессмысленно-блуждающим взглядом. Ему удалось лишь приподняться, встать на колени.

– Нет, ты, Сереженька… ты никогда не поймешь! – презрительно, со злостью выдохнул он и, снова опустившись на четвереньки, пополз дальше, тряся головой и содрогаясь.

Я снова хотел подхватить его под руку, но рядом с нами оказался Эдик.

– Я знаю, что надо делать, я знаю! – торопливо, с гордостью проговорил он мне, подхватив Павлушу под мышки.

– Знаешь? – растерянно сказал я.

– А-а, Сереженька! – протянул Павлуша, при этом почему-то глядя на Эдика. – Ты знаешь, малыш!..

Именно его он почему-то называл «Сереженькой». Неужели у него в мозгу настолько все перепуталось!

– Ничего, ничего, – шепнул мне Эдик, как будто боялся, что я могу лишить его чести помогать своему кумиру, – я правда знаю, что делать!

Неожиданно Павлуша энергично встряхнулся, поднялся на ноги и предельно четко объявил:

– Слушайте, парни, как это выглядит… – После чего продекламировал:

Кончаю кончать

ухожу

Туда где на всё

положу…

Эдик, глядя на него, замер в благоговейном восторге, ожидая продолжения.

…Там нет

ни ночей и ни дней

В стране

разноцветных теней…

– закончил Павлуша. И так же неожиданно обмяк, снова рухнув на колени.

Эдик, просияв, закивал мне: вот здорово, да! Вот это крутые стихи!

Я лишь вздохнул: куда уж круче!

– Э-эй, кто меня больше всех любит! – жалобно забормотал Павлуша, заплетающимся языком. – Тот меня пристрелит!

Эдик потащил его в ванную. Павлуша ругался и стонал. Я хотел пойти следом, чтобы поспособствовать, но внезапно, и довольно резко, Павлуша сам остановил меня: